Франсуа

Огромное спасибо, бис и браво цирковому 
коллективу "Пять континентов" за то, 
что дали мне вдохновение на написание
этого рассказа! 
Спасибо вам огромное за фееричное шоу! 

Наверное, внутри каждого из нас сидит маленький человечек, который всю человеческую жизнь стучит маленьким топориком по крохотному, но невероятно прочному деревцу, с которым не могут сравниться даже  лиственницы, на коих держится вся Венеция. Стук, стук, стук, стук…Каждый раз, когда я выбегал на манеж, на эту идеально-круглую поверхность, со всех сторон окруженную рядами и рядами кресел и лиц, малыш-дровосек словно бы начинал стучать по деревцу быстрее. Наверное, каждый выход к зрителям был для него столь же волнителен, как и для меня самого. Но ведь в этом-то и заключается вся прелесть тех нескольких секунд, когда ты стоишь за плотным занавесом в небольшом, но широком коридорчике, откуда появляются все артисты, и ожидаешь своего выхода.

Три, два, один – и!..

Овации…

Все зрители вдруг сливаются в сплошную публику. Для артиста они все равны, и всех он любит одинаково.

Гаснет центральный свет, вспыхивают прожектора и цветные огоньки, всегда так радующие детей и других ценителей красоты.

Я всегда веселю людей. По крайней мере, они всегда смеются над моими номерами. Смейтесь, дорогие мои, у меня в запасе ещё много, ой как много юмора. Вы даже не сможете себе представить, сколько, уверяю вас.

Уж не знаю, откуда это во мне, но факт есть факт, над моими номерами зрители всегда смеются.

Город сменяется городом, а страна страной. Где наша труппа только не побывала! Но довольно придаваться воспоминаниям, пора на арену, зрители ждут…

***

Прищёлкнув напоследок каблуками длинноносых ботинок и яркими полосатыми подтяжками, я убежал за занавес. А вот мой друг джигит Франсуа уже ожидал своего выхода, сидя верхом на Брамсе. Последний явно пребывал в крайнем нетерпении. Поминутно постукивал копытом по полу и крутил головой туда-сюда. Совсем как человек.

Вообще Брамс был крайне нетерпеливым созданием, и обуздать его было под силу только Франсуа. Остальным же конь не подчинялся просто категорически.

М-да, глядя на Франсуа, так величаво смотрящегося в седле на спине Брамса, я думал о том, что начинаю понимать, по какой причине недурная доля женской части труппы строила ему глазки. Но делали они это так, наверное, забавы ради. Да и сам Франсуа иногда принимался в шутку флиртовать то с дрессировщицей, то с костюмершей Пьерой, то ещё с кем. И все прекрасно понимали, что этот самый «флирт» не что иное, как простая дружеская шутка. Франсуа, к слову, очень весёлый человек. Не такой, конечно, как я, но всё же чувство юмора у него есть.

Разговаривать сейчас было некогда, поэтому я лишь поднял над головой раскрытую ладонь с поджатым указательным пальцем. Среди членов нашей труппы этот жест означал пожелание удачи громовых оваций. Франсуа широко улыбнулся, коротко кивнул и, когда занавес разошелся в стороны, выехал на арену на спине верного Брамса. Сразу же послышались приветственные аплодисменты сотен рук.

Сейчас Франсуа там, скачет на своём коне, раскинув руки в стороны, то ли изображая полёт, то ли демонстрируя своё умение держаться в седле.

Франсуа никогда не перехватывает свои чёрные волосы резинкой. Хотя они не такие уж и длинные, чтобы мешаться, но выросли достаточно, чтобы красиво развеваться, когда Брамс переходит на галоп.

Эх, Франсуа! Расскажу я всё-таки читателю твою историю, расскажу…

Каждый раз, когда она взлетала на полотнах под самый купол цирка, ты не отрывал от неё взгляда. Всё наблюдал и наблюдал до тех пор, пока она не исчезала где-то в тени бокового хода.

Когда она, разбежавшись, лихо взлетала – смотрел.

Когда она выполняла сложные фигуры – смотрел.

Когда она вдруг оказывалась на толстом канате и осторожно шла по нему, помогая себе удерживать равновесие с помощью длинной палки – смотрел.

Когда ей аплодировали – присоединялся к овациям.

Однажды друг мой, Франсуа, вернулся под гримировальные лампионы с таким расстроенным выражением лица, что я не на шутку встревожился.

Эх, бедный мой влюблённый наездник, зачем же ты с собой так?

Но стоило ему вновь усесться в седло, как он вмиг преображался. Как внешне, так и внутренне. Все обиды, все грустные мысли тут же исчезали куда-то в небытие, словно их и не было никогда. Прямая спина, чуть вызывающий взгляд, решительный и громкий голос. Здорово!

Брамс же просто обожал своего хозяина и друга в одном лице. Этот конь, беспрекословно подчиняясь Франсуа, умел выделывать трюки, от которых у всей нашей труппы глаза лезли на лоб. Франсуа ладит с лошадьми просто на раз-два, сходу, практически моментально. Как ему это удаётся – никто не может сказать.

В цирке, как и в жизни у каждого своя роль. Все нужны и все необходимы. Дрессировщики, звуковики, осветители, гримёры, режиссёры, сценаристы, акробаты, клоуны, гимнасты, костюмеры и даже та полненькая девушка, продающая сладкую кукурузу и сахарную вату.

Помнится, когда мне было лет пять, мы со старшей сестрой посетили Шапито, бродячий цирк. Само представление я, если честно, помню плохо, всё-таки с того времени прошло уже чуть больше двух десятков лет. Запомнился только один огромный косматый лев и пушистая сахарная вата. Так вот! Этой самой ватой я попытался в тот день заткнуть своё левое ухо. А всё потому, что мы с сестрой заняли места как раз возле оркестра. Да и всё бы ничего, скрипачи, тромбонисты, барабанщики, флейтисты играли не так уж и громко, только вот пузатый мужчина с огромными металлическими тарелками что-то разошёлся. Он так старался, что при каждом ударе тарелок, наверное, глох сам.

Перепрыгнув через последний барьер, Брамс вместе с сидящим на нём Франсуа, мелкой рысцой убежал за занавес.

***

Есть в процедуре снятия грима нечто печальное. Стекающие в раковину белила и краски, с завихрениями исчезающие в водосточной трубе, нагоняют на меня ощущение не то тоски, не то облегчения. Шоу закончилось, зрители расходятся по домам, спускаясь по узким лесенкам и проходя по коридорам в огромный холл. Зал пустеет, прожектора и тонкие лучи лазера гаснут. После трёх часов выступления даже как-то непривычно вдруг оказаться в полутёмном и пустом зале, стоя в центре манежа.

Франсуа расседлал своего коня, увёл в стойло и долго-долго стоял там, уткнувшись лбом в шею пофыркивающего Брамса. Сейчас конь был спокоен и смирен. Видимо, понимал, как себя сейчас чувствует хозяин. Наверное, Брамс в большей степени способен помочь Франсуа, нежели я. Что ж, с лошадьми ему, наверное, проще, чем с людьми. Почему?

Он так мало говорит о себе, редко отвечает на вопросы личного характера, но так много улыбается. Он многое знает, но не рассказывает. Почему?

Франсуа – очень хороший друг. Если он привязался к кому бы то ни было, будьте уверены, что это навсегда. Он не предаст и не бросит. Никогда.

Франсуа пока не оборачивался и не замечал меня, стоящего в дверном проёме. Сейчас мой друг выглядел уставшим и разбитым. Куда делась та безукоризненная осанка наездника, где, в каких космических ветрах растворился тот решительный и открытый взгляд человека, раз за разом исполняющего опасные трюки перед сотнями зрителей? Бедный мой, бедный Франсуа…

Напрасно, ох напрасно я надеялся на то, что вскоре он забудет о воздушной гимнастке. Может, нужно было вмешаться ещё тогда, в самом начале? Может, это что-то изменило бы? Наверное, стоило…

***

…Надо лишь начать… Чтобы начать, надо зацепиться за что-нибудь. Чтобы зацепиться за что-нибудь, надо заменить нечто особенное. Но это может быть на первый взгляд совсем не особенное нечто - например, ты думаешь, что рядом с тобой лежит плед. Ан нет. Это вальтрап, оставленный Франсуа. А это - не расчёска, это его же скребница. И нет, дорогой Читатель, это не шторы. Это воздушная гимнастка сушит полотна…

Франсуа иногда развлекался, из любопытства хватаясь за полотна и пролетая всего лишь в паре метров над ареной, цепко держась за них. Выше его, неподготовленного к подобным трюкам джигита, не поднимали.

А вот гимнастка взлетала высоко-высоко, под самый купол, ухватившись за материю и демонстрируя трюки, при виде которых у всех замирало сердце. Иногда казалось, что вот-вот она упадёт на пол, не удержится, соскользнёт рука, но нет. Выступление продолжалось…

Но сегодня Франсуа вышел в коридор без Брамса, один.

- А где же конь? – спросил я недоумённо.

Мой друг молча поправил ворот чёрной рубашки и отбросил тёмные волосы на затылок.

- Сейчас не твой выход, Франсуа. Куда ты?

Пока я  в полнейшей растерянности вертел головой, как бы спрашивая у стоявших по обе стороны коридора помощников и пары дрессировщиков, в чём дело, Франсуа, глубоко и шумно вдохнув, вышел вон.

Овации. Приветствие. Секундная тишина, а следом постепенно нарастающая музыка. Казалось, что она словно увеличивается в объёме, заполняя всё пространство под куполом. Все переходы, коридоры, комнатки, подсобные помещения, холл, лестницы и души собравшихся под этой скруглённой крышей людей.

Я осторожно, одним глазом, выглянул из-за занавеса и так и замер, поражённый безрассудностью влюблённого наездника.

Теперь всё ясно. Теперь всё понятно.

Сказать по правде, когда Франсуа поднялся высоко над ареной на длинных блестящих полотнах, мне захотелось выбежать туда и во всю мощь лёгких закричать: «Что ты творишь? Зачем? Ради чего?». Но, даже сделай я это, он всё равно не услышал бы моего голоса, который полностью перекрыла бы гремящая музыка. Наверное, Франсуа даже не смог бы увидеть меня, стоящего далеко внизу, из-за скрещенных лучей мощных прожекторов.

Теперь всё ясно. Теперь всё понятно.

Он пошел на это из-за неё.

- Взлети вместо меня под самый купол, тогда я полюблю тебя…

Наверное, она сказала ему нечто подобное.

Нельзя ставить условий влюблённому человеку, тем более, ради личной выгоды или забавы. Это может плохо закончится, потому что тот, кто не в состоянии думать ни о чём, кроме любви, забывает об опасностях, иногда даже самых элементарных.

Музыка начала стихать, номер подходил к концу. Оставалось только ещё раз пролететь над ареной и спуститься. Но даже отсюда, издали я видел, что руки Франсуа начали предательски дрожать и медленно соскальзывать по гладкой материи, которая по длине своей не доставала до пола…

- Что он делает? – вскричала Пьера, стоявшая рядом со мной.

- Он же упадёт!

- Где Маритт (франц. «маленькая возлюбленная»)? Это её номер? Почему его пустили?

- Что тут у вас вообще творится?!

- …не удержится!

- Остановите номер!

- Вниз, вниз опускайте!

Все что-то наперебой кричали, размахивали руками, но толку было мало. Полотна пошли на снижение, но оно было слишком медленным и плавным. Франсуа, только удержись! Клянусь, я доберусь до Маритт, когда всё закончится! Только удержись, друг.

Вот. Какую роль иногда играют в нашей жизни секунды…

Я хотел бы сказать, что те мгновения, когда Франсуа всё же не удержался и с высоты упал прямо на пол, показались мне часами или вечностью, но нет, это было не так.

Секунды истекли, только я всё ещё прокручивал в голове то, что только что произошло…

Плотный занавес, натянутый вокруг арены, пошел вниз, скрыв от глаз зрителей жуткую картину.

Никогда не думал, что могу бежать настолько быстро…

- Франсуа! – позвал я ещё на бегу – Франсуа, ты жив?

Он не ответил. Я вскинул взгляд на блестящие полотна. Треклятые тряпки, не достающие до пола несколько метров. Почему сегодня они столь коротки?!

Закрытые глаза, кровоточащие ссадины на лице и неестественно вывернутая рука – всё, что я помню. Подоспевшие медики унесли Франсуа прочь с арены…

Его увезли на машине с тревожной сиреной и мигалками. А мне нужно было выходить к зрителям. Нужно было закончить выступление.

У меня на лице был неизменный грим улыбающегося клоуна. Но, как всем вам известно, клоуны бывают не только весёлыми. Есть также клоуны злые, как в американских фильмах. Есть «тёмные», сыплющие нехорошими, словесно-жестокими шутками, над которыми смеются только недалёкие садисты. Есть клоуны с большим красным носом и рыжим париком. Сегодня я вышел на арену грустным клоуном с весёлым лицом. Клоуном, который едва не плакал не то от страха за друга, не то от злости, не то от собственного бессилия. Вышел клоуном, рассказывающим какую-то старую и грустную историю весёлым голосом…

***

…Я осторожно поскрёбся в белую дверь больничной палаты.

- Войдите, - глухо ответили мне изнутри.

Франсуа лежал на кровати, головой к двери и, замерев, смотрел в окно неподвижным взглядом.

Сломана рука, несколько рёбер, повреждёна ключица… Франсуа отделался сравнительно дёшево. По крайней мере, остался жив и осложнений в его состоянии не наблюдалось.

- Зачем ты это сделал? – напустился на него я в праведном гневе лучшего друга.

Джигит молча выслушал всю мою тираду, а после спросил:

- Как там Брамс?

Я сказал, что с конём, в отличие от его хозяина, всё в порядке, с одной только оговоркой. Маритт к нему не подпускают и всеми силами стараются сделать так, чтобы воздушная гимнастка не попадалась ему на глаза.

- Пару дней назад, когда мы репетировали, Брамс едва не убил её. Видимо, он чувствует, кто виноват…

- Я виноват, - тяжело выдохнув, перебил Франсуа – Я виноват в том, что имел глупость послушать её и пойти, что называется, на поводу…

- Но…

Он вскинул загипсованную руку, тут же болезненно сморщился, но продолжил:

- Не оправдывай меня, хорошо? Никто и никогда не должен идти на поводу у любви, если она столь же бесчестна, как Маритт… О, Небо… Как же я глуп. Я ведь мог разбиться. Как же теперь?.. Прости меня. Я должен был послушать тебя сразу. Ты ведь предупреждал меня, а я… Глупец.

***

Вскоре из нашей труппы навсегда исчезли двое: Брамс и Франсуа. Они ушли, наскоро попрощавшись со всеми. Я видел, как тяжело Франсуа уходить от нас, как натянуто он разговаривает, как фальшиво улыбается… А ведь последнего никогда раньше не было. Бедный, бедный мой Франсуа. Куда же ты сейчас?

Но они ушли и не обернулись. Ни конь, ни наездник.

А наши выступления продолжались. Город сменялся городом, а страна страной. Афиши, костюмы, гримёрки…

Поначалу мне было трудно свыкнуться с тем, что друга больше нет рядом, что он неизвестно где. Только редкие письма, приходящие с разных адресов, удерживали хоть хлипкую, но всё же связь между нами.

С того дня, как Франсуа покинул наш цирк, прошло уже много времени. Может быть, два года, а, может и все пять. Однажды, когда мы выступали в одном из крупных городов, выпало два свободных дня, в которые вся труппа была предоставлена сама себе. Мы жили в отеле, гуляли по улицам, ходили кто куда. Кто-то в кафе, кто-то в кино, кто-то в парк. А вот я просто бродил по улицам, разглядывая здания, рощицы, аллеи, магазины и людей.

На этой неделе в город приехало целых три цирковых труппы. Практически друг за другом. Одна из них – заезжее Шапито, другая – мы и ещё один большой коллектив. Сходить, что ли? Себя показываем, так можно и на других посмотреть.

Идея показалась мне недурной, и я, спросив у прохожего, где находится городской цирк, направился туда.

Пришлось проехать пару остановок на метро и пройти пешком несколько сот метров. Здание было большим. С полукруглой крышей и огромным цветастым баннером, висящем на фасаде. На полотне были изображены разные животные, начиная от собак и заканчивая львами, люди в сценических костюмах и с гримом на лицах. С левой стороны был изображен вставший на дыбы пегой конь, а верхом на нём – взмахивающий рукой лихой наездник.

Признаюсь честно, я узнал его не сразу. А может, просто не поверил своим глазам.

***

Угнездившись в третьем ряду на правой стороне, я вместе с несколькими сотнями зрителей стал нетерпеливо дожидаться начала представления.

- …запрещается использование фотовспышек и лазерных указок… - гнусавили динамики, осведомляя, что можно делать, что нельзя. Будто мы сами не знаем.

Через пару минут свет погас, и зрители заметно заволновались.

- …я слышал, это фееричное шоу! – послышалось сзади.

- …согласен, уже видел.

- Когда успел?

- Когда был в Испании.

-…да тише вы! Начинается.

На арену стремительно «вылетел» конь и припустил по кругу. Оседлавший его наездник в маске помахал рукой публике, но делал он это так, что казалось, будто он обращается к тебе лично. Редкая способность.

Это было феноменально. Эта труппа, вне всякого сомнения, обгоняла нашу на полкорпуса. Не так много, но достаточно для того, чтобы увидеть разницу.

Когда выступление завершилось, и все артисты вышли на поклон, я зааплодировал стоя. Следом поднялись и другие зрители.

Аплодисменты не стихали не одну минуту, продолжаясь и растягиваясь. Артисты кланялись и один за другим скрывались за занавесом. А джигит, всё так же не перехватывающий чёрные волосы резинкой, всё ещё стоял в центре арены, улыбался и кланялся.

Когда почти все уже разошлись, когда зал почти полностью опустел, не считая нескольких зрителей, спускавшихся по ступенькам откуда-то из последних, самых верхних рядов, джигит всё ещё возился с конём, которого никак не мог успокоить.

- В чём дело, Брамс? Что такое?

Конь фыркал, гарцевал и бил копытом об пол.

- Франсуа! – выкрикнул я, сложив руки рупором.

Джигит резко обернулся и уставился на меня, стоящего посреди лесенки. Потом, бегом бросившись к краю арены, перелез через бортик.

- Ты! – подойдя, Франсуа встряхнул меня за плечи – Откуда?

Видимо, он был настолько ошарашен, что даже позабыл поздороваться.

- Эй, шеф! – крикнул кто-то, выглянув из-за занавеса – Ты где?

Франсуа быстро утащил меня в направлении голоса, а за нашими спинами застучали копыта коня.

***

Одно выступление завершалось, другое начиналось. Мы колесили по городам и странам, по такому большому, но такому тесному Миру.

- …И вот сейчас мы приехали в большой город. И на первой же афишной тумбе я вижу изображение такого знакомого лица. Ну вот, Маритт, мы снова встретились, - скривив рот, усмехнулся Франсуа.

- Друг, забудь уже о ней. Это прошлое.

Я увёл его прочь от афиш, вверх по улице незнакомого города, в котором и остановился наш цирк… 

"10 зелёных бутылок". Глава 6.

С тех пор как Жан официально уселся в кресло мэра, город N, прежде спокойный и тихий, начал напоминать муравейник. Из близлежащей деревни V прибыло около сотни старателей, и теперь довольный Джон принялся кричать на всех углах, что его идея с гостиницей была не так уж и плоха. Да, он немного перегнул палку, предложив построить гостиницу на восемь тысяч мест, но идея-то!  Сама идея! Джон пришел к Жану и изложил своё, как ему показалось, дельное предложение. Нужно же куда-то поселить новую рабочую силу, не оставлять же их жить в своих палатках. Жан, после пары дней плотных раздумий, согласился и дал добро на постройку гостиницы на полторы сотни мест и назначил Джона ответственным за выполнение проекта. Единственная в городе N строительная фирма, никогда не имевшая конкурентов, сразу взялась за дело с неподдельным энтузиазмом. Заложили фундамент, привезли инструменты, цемент, кирпичи и прочее, и прочее.

- Простите, могу я задать вопрос? – вскинула руку Иман, сидя в пятом ряду большого зала в Доме Культуры на городском собрании.

Жан, стоящий за кафедрой аки заправский доцент, коротко кивнул. Иман, оглядев присутствующих в зале, встала и, глядя на Жана, спросила:

- А не разумнее было бы возвести отдельные дома? Это было бы эффективнее и быстрее.

Мэр замялся. Как видно, вполне логичный вопрос Иман немало его смутил. Как Жан сам до этого не додумался?

- Нет, гражданка, не разумнее. Мы не располагаем большой территорией, - нашёлся он – Мы не можем позволить себе строить множество домов. Лучше построить один, но многоэтажный.

- Это глупость какая-то, - не поднимаясь с кресла, дерзко нарушив субординацию, выкрикнул Майк.

Сидел он, как всегда, развязно, уперев одну ногу в спинку впереди стоящего кресла с потёртой обивкой и мелкими царапинами на деревянных деталях.

- У нас достаточно земли, - продолжал музыкант – Это Вы, господин мэр, - тут он криво усмехнулся – Не желаете признавать, что здесь Вы промахнулись. Так и скажите, что не подумали об идее отдельного жилья.

Жан страшно покраснел и принялся переминаться с ноги на ногу. Да, что уж говорить, опыта в спорах и дискуссиях ему пока недоставало. Да и в управлении тоже.

- Как Ваше имя, молодой человек? – осведомился Жан, всеми силами пытаясь скрыть своё замешательство.

- Майкл Дебюсси.

- А, так это были Вы! Это Вы на предыдущем собрании во время выступления одного из кандидатов учинили беспорядки? – Жан прищурился и жестом попросил Майка встать с кресла.

Последний буквально в момент побелел лицом, только острые скулы от возмущения загорелись как задние габариты трамвая. Столь же резко и ярко.

 - Ну что Вы? – приторно-слащавым голосом, театрально вытягивая гласные, отвечал Майк, поднявшись со своего места – Я? Я на том собрании всего лишь высказал свою точку зрения на социальную и экономическую политику, проводимую Шарли. И всё, - Майк развёл длинные руки в стороны и соорудил на лице притворно-недоумевающее выражение – Но представители власти не так меня поняли и на несколько часов заперли в камере с этим грабителем почтовых ящиков, который, кстати говоря, всё это время вслух читывал мне десятки мерзкого содержания посланий.

- Майкл, пожалуй, Вы тоже не так меня поняли, - улыбнулся Жан и поправил микрофон – Этот проект реализует Джон, а не…

- А, ну понятно! – протянул Майк уже безо всякой наигранности – Сваливаете на другого. А кто одобрил проект, если не Вы? Кто ждал разрешение?

- Так, я не понимаю, чем Вас не устраивает гостиница?

- Тем, что отдельные небольшие домики возводились бы быстрее и сейчас многие приехавшие на заработки старатели уже имели бы крышу над головой. А сколько будет строиться гостиница?..

Спор Жана и Майка затянулся ещё на четверть часа. Музыкант из зала щедро высыпал на мэра целый ворох компрометирующих вопросов, но Жан с переменным успехом отражал атаки, однако Майк, словно поставил своей целью дискредитировать нового мэра.

- Вот клоун, - фыркнул Майк, сбежав по широким ступеням.

- Но этот «клоун» нашел богатый золотой рудник. Так что, не так уж он и плох, - возразил я.

Майк не нашелся, что ответить и просто побрёл вверх по главной улице, а после свернул к дому Эксла, откуда уже доносилась какая-то развесёлая мелодия, смех и обрывки разговоров. Сам же хозяин бегал туда-сюда по дому, встречая гостей, улыбаясь и пожимая протянутые руки. Кстати, вы когда-нибудь задумывались над тем, что у всех людей разные руки?  Большие, маленькие, белые, чёрные, смуглые, с длинными пальцами и с короткими, татуированные, унизанные кольцами и браслетами, руки с зажатыми в пальцах телефонами и дымящимися сигаретами…

Наверное, по рукам можно многое рассказать о человеке. Например, руки только что продефилировавшей мимо меня и Майка Дженис были сегодня вечером «украшены» длинными ярко-красными ногтями. Какая пошлятина.

Майк, одёрнув бежевую льняную рубашку, поспешил ретироваться, потому что излишнее внимание владелицы паба начало его изрядно напрягать. На протяжении всей вечеринки Дженис находилась где-то неподалёку и время от времени одаривала музыканта роковым взглядом густо накрашенных глаз.

- Иззи, чего она ко мне прицепилась? – воскликнул Майк, всплеснув руками.

- Ну как же? – я улыбнулся с лёгкой издёвкой – Красивый и никем не занятый бунтарь-музыкант – неплохая кандидатура, верно? 

Друг смерил меня испепеляющим взором, злобно надулся и ушел куда-то к столу. Однако там его и поймала Дженис, взбалтывавшая в блестящем шейкере какую-то алкогольную дрянь. Хозяйка «Десяти зелёных бутылок» тут же поспешила завязать с музыкантом разговор. Последний же сконфузился, но из вежливости обменивался с девушкой рублеными фразами.

- …Какой-то ты зажатый! – промурлыкала Дженис, отставив шейкер подальше.

- Джен, тебе показалось, - резко бросил Майк.

Весь его вид говорил о том, что он вовсе не настроен на бесцельный и бессмысленный разговор с этой особой. Однако Дженис напирала как крепостной таран, грамотно расставляя фразы и жесты и попросту загоняя собеседника в смысловой тупик. Вот и сейчас, воспользовавшись недолгой растерянностью Майка, шустрая барменша вытащила его на середину комнаты, где Эксл оборудовал некое подобие танцплощадки. Это был небольшой серого цвета настил, по периметру которого тянулась разноцветная гирлянда из десятков маленьких электрических огоньков. Оставлять девушку в одиночестве посреди мелодии было некультурно и некрасиво, поэтому Майк попросту решил подчиниться обрушившимся на него обстоятельствам, хоть и делая это с явным неудовольствием. Было видно, что Майк смущён и растерян до крайности. Дженис, видимо, пришла к выводу, что действовать надо решительнее. Положив руки Майку на широкий ремень с бляшками, удерживавший немного широковатые музыканту светлые проклёпанные джинсы, она постоянно пыталась, как бы невзначай, опустить их ниже, но бдительный Майк, сообразив, что дело приняло уже другой оборот, пресекал эти попытки, что называется, на корню, чем немало расстраивал Дженис.

После Майк подошел ко мне и, честно, я испугался, что он сейчас от души засветит мне в глаз. Ведь это я надоумил его идти сегодня к Экслу…

Но ничего такого не произошло, Майк пусть и был зол на не то на меня, не то на Дженис, не то на обоих сразу, он не стал ничего говорить, ограничился лишь пронзительным взглядом, а после, натянуто улыбнувшись и бросив короткий взгляд в сторону уже вовсю отплясывавшей с Крисси Дженис, произнёс:

- Мне, пожалуй, пора.

И вышел вон, задев плечом уже изрядно «весёлого» Эксла, оставив у меня внутри осадок не то вины, за то, что притащил его сюда сегодня, не то лёгкого отвращения к Дженис, не то неуместного смеха, когда я вспоминал глупое выражение на лице друга.

Следует заметить, что Дженис была очень даже ничего, по крайней мере, по внешним данным. Ноги от шляпы и всё такое. Однако своим поведением она иногда навевала совсем не те мысли, которые не должны появляться у каждого встречного при виде девушки. Довольно грязноватые мыслишки, чего уж греха таить, иногда посещали и мою голову, однако я старался одёргивать себя. Каждый раз…

Может, уйти вообще с этой вечеринки? Я огляделся, как будто пытался зацепиться взглядом за то, что удержит меня здесь сегодня вечером.

Фрэнк Фермер играл в покер с Шарли за небольшим журнальным столиком, с размаху бросая карты на столешницу и изредка довольно крякая. Видимо, партия шла в его пользу и ставки были неплохими. Вокруг игроков собралась небольшая группка гостей, желающих понаблюдать за ходом игры. Дженис, видимо, уже позабывшая про музыканта, довольно похабно отплясывала с каким-то увальнем-байкером, кто-то танцевал, кто-то пил…Помещение иногда озарялось разноцветными огоньками. Синими, оранжевыми, желтыми, зелёными, фиолетовыми, красными…Особенно отвратно смотрелось всё происходящее на чердаке в красном свете. Несколько хохочущих девушек в неразумно коротких юбках и с вычурно-вызывающим макияжем сейчас, в красном освещении, напоминали маленьких дьяволиц. Честно, в эту секунду мне именно так и показалось. Несколько мужчин, перекрикивая музыку, оживлённо спорили и размахивали руками. Один перебивал другого, затыкал рот третьему и неустанно убеждал всех в своей исключительной правоте.

Интересно, всё эти мерзости происходят только сегодня или они имели место быть на чердачных вечеринках Эксла всегда, но я упорно не замечал этого? Не хотел замечать.

***

Я мчался за Луной в полупустом салоне автобуса. Мчался, наивно, но искренне надеясь догнать, поймать, ухватить руками через распахнутое окошко. Ночная красавица словно бы говорила на каком-то своём, неведомом языке: «Беги, беги за мной, глупый человек».

А я мысленно кричал ей, куда-то в неведомые и бескрайние космические дали, что всё равно когда-нибудь поймаю и смогу, наконец, взглянуть на ту сторону, которую никто никогда не видел. Наверное, там таится нечто важное.  Другая сторона Луны – самый надёжный сейф для хранения секретов. А, может, там аккуратно сложены кем-то все людские тайны, всё недомолвки, всё то, что люди прячут от других, посторонних глаз и ушей? Я смотрел на Луну, а автобус всё катил по Земле, по освещённой мощными фонарями дороге. Автобус чинно остановился, распахнув двери.

Улица была пустынна, если не считать небольшой группки рабочих, спешащих в ближайший паб после тяжелого трудового дня. Редкие прохожие не обращали друг на друга никакого внимания и напоминали безмолвные и невесомые тени, отбрасываемые фонарём на мощёную тротуарной плиткой улочку. Из распахнутого окна на втором этаже дома доносилась музыка, и я постоял немного, прихватив на память мотив.

Всё чаще и чаще я ловил себя на том, что начинаю мыслить какими-то странными эпитетами и метафорами, которые после разрастаются и развиваются в не менее странные суждения и размышления. Такие мысли начинали тревожить меня, наверное, потому, что я не привык к ним, как, допустим, Майк. Тот-то постоянно вслух проговаривал непонятные фразы и задавал вопросы, на которые нельзя было дать однозначного и хоть сколько-нибудь вразумительного ответа. Наверное, со временем друзья становятся похожими друг на друга, перенимая черты и привычки, выражения и жесты, манеру говорить или одеваться. Дружба – это диффузия двух сущностей. Словно краска одного цвета сливается с другой, образуя нечто новое. С необычным цветом, узором и завихрениями. Это здорово, когда есть такая вот вторая краска, с которой ты можешь смешать свою…

"10 зелёных бутылок". Глава 4.

Просто удивительные в этой жизни бывают совпадения! Вот, например, прочёл ты в книге о каком-то герое, у которого машина заглохла прямо посреди шоссе 74. И тут же у тебя то закончится бензин, то испортятся свечи зажигания, то слетит какой-нибудь ремень. Когда такие совпадения повторяются по нескольку раз на дню, невольно начинаешь думать о некой дьявольщине и откладываешь книгу подальше, больше не притрагиваясь к ней. Нет, ну а вдруг?..

- …у тебя десять секунд. Если ты не уберёшься отсюда за это время, я нашпигую тебя свинцом!.. – прошипел с экрана телевизора актёр, исполняющий роль главаря мафии 30-х годов.

- Шеф сказал, что ты должен мне десять, - отвечал второй.

- Да неужели? Девять…восемь…

- Эй, Майк! – я ткнул сидевшего в кресле друга в бок – Ты спишь что ли?

- Мм? – Майк повернул голову в мою сторону и от души зевнул, прикрыв рот рукой – Нет-нет…

Видимо, музыкант снова не спал всю ночь, редактируя и подчищая тексты и ноты. Поэтому теперь он прикрывал глаза при каждом удобном случае. Например, сейчас он старательно делал вид, что увлечённо следит за сюжетом старого чёрно-белого ещё фильма о гангстерах, мафии и полицейских, но на деле Майк мирно посапывал, угнездившись в широком кресле.

За окном послышался какой-то шум. Кто-то на кого-то кричал и что-то доказывал. Обычное дело, как всегда. Послышался громовой рёв старого «Хорлея», на котором всегда перемещался Фрэнк Фермер из южной части городка. В большом прицепе с облупившейся краской он возил на рынок кукурузу, которую выращивал на своей земле. У Фрэнка жил большой чёрный ворон, который своим жутким карканьем отпугивал от мрачного дома Фермера соседских детишек, намеревающихся поживится кукурузой, растущей на поле доброго Фрэнка. Фермер не ругал детей, гораздо чаще под горячую руку попадала птица. Хотя надо сказать, что и ворон в долгу не оставался, постоянно выдёргивал мелкие прядки светлых волос с головы Фермера.

Хлопки донеслись как раз в тот момент, когда я направился на кухню, чтобы поставить на плиту остывший чайник. Сначала мне даже в голову не пришло, что это могло бы быть, однако, когда Майк резко вскочил с кресла и подлетел к окну, а после выбежал из квартиры, я понял, что что-то тут неладно.

***

- …гони мои деньги, чувак!.. – кричал какой-то незнакомый чернокожий гражданин, размахивая длинными руками – Я тебе весь день помогал!

- Да ты что? – прищурился его собеседник, белый и полный. С взведённым кверху пистолетом – С чего это я должен тебе платить?

Грохнул ещё один выстрел. Толстяк ухмыльнулся, и хотел было выпустить остальные пули собеседнику под ноги, но как раз в этот момент подоспели я и Майк. Последний забежал за спину человеку с пистолетом, перехватив руку стрелявшего, увёл выстрел вверх и, резко вывернув человеку руку, применил болевой приём. Пока мужчина охал, ахал, страшно ругался и пытался подняться с земли, Майк успел вырвать у него из рук оружие.

- Эй, ребят, что вы, в самом деле?! – вскричал Майк, от греха подальше вытряхивая обойму с пятью патронами – Вы чего разошлись? Какого хрена?!

- Он не хочет отдавать мне мои деньги! А я весь день этому упырю помогал на руднике! – причитал чернокожий, пытаясь отпихнуть меня от себя.

- Невилл, угомонись! – ответил Майк – Ларри, отдай ты ему эти деньги! Так будет честно. Вы что, в самом-то деле? Вы же друзья! Невилл, хватит!

Толстяк кое-как поднялся с земли, отряхнулся, потёр ушибленные места и смерил Невилла злобным взглядом.

- Да забери ты, - презрительно бросил Ларри, швырнул на асфальт несколько купюр и, развернувшись, зашагал прочь.

Некоторое время всё стояли на месте, не двигаясь и пытаясь понять, что только что произошло. Я не спешил отпускать скрученного мною Невилла, пока Ларри не скрылся за поворотом.

- Это что такое было? – возмутился я, глядя на буквально кипящего от злости Невилла– Вы чего?

- Жлоб и мещанин! Вот он кто! – потряс кулаками Невилл и, подобрав деньги, удалился.

***

 -Sunday monkey won't play piano song! (прим.автора: О песне "Michelle" — "The Beatles". Слова на французском некоторые слышат как "Sunday monkey won't play piano song." (Воскресная обезьянка не сыграет песню на пианино))– Картавя на манер французский, распевал Майк, растянувшись поперёк кресла.

- Чего? – я вопросительно вскинул брови.

Музыкант, довольный шуткой, продолжал перебирать струны, свесив вниз с подлокотника согнутые в коленях ноги. После чего Майк потянулся как кот, проспавший пару часов на солнышке, поднялся с кресла и вышел на балкон.

- Эй, Майк!..

В ответ музыкант только зашипел и возвёл указательный палец кверху. Он стоял, внимательно вслушиваясь во что-то и слабо улыбаясь самыми углами рта.

- Что? – я вышел на балкон вслед за ним и напряг слух.

До ушей моих донёсся еле слышный мотив старой джазовой песенки о ржаном поле и ежевичных пирожках.

- Я так и знал, - расплылся в улыбке Майк, опершись на карниз и глядя на бегающих по улице детишек.

Я промолчал, пытаясь ухватить за хвост ту недосказанность, что витала сейчас в воздухе. Знаете, бывает такое…вот говорите вы с человеком, вроде, всё из разговора ясно, понятно и прозрачно. А вот будто недостаёт чего-то, какого-то слова, которое может изменить как ход разговора, так и последующие поступки, взгляды, а, может, и жизнь. Вот и сейчас так. Чего-то не хватало, некой связующей части между мыслями и словами друга.

- Она тебе нравится? – вдруг ляпнул я, сам того не желая.

- Да, классная песня.

"10 зелёных бутылок". Глава 3.

Я давно уже привык к странным снам. Знаете, мне даже становится неуютно, если за ночь мне не удалось увидеть ни одной странности. В таких снах словно приоткрывается какая-то завеса, отделяющая наш мир от того, эфирного, иррационального, зыбкого, легендарного Центра Вселенной, куда стекаются все сны, мечты, идеи…взрослея, многие люди забывают путь туда, в это невообразимо гигантское скопище звёзд и мечт.

Сегодня, например, мне приснилось, что я играл пятую симфонию Моцарта на скрипке, – которую ни разу в жизни не держал в руках! – проплывающим мимо китам.  

Пустое океанское дно, нет даже кораллов или актиний. Пустота. Огромные синие киты и музыка. Абсолютное спокойствие и Музыка.

После таких снов мне легко открывать глаза. Побывав в них, я чувствую себя так, словно только что вынырнул из вод самого чистого озера Мира, что находится где-то там, за океаном. Из других ночных видений бывает сложно вырваться, они словно хватают тебя липкими, маслянистыми лапками и грозят утянуть за собой. Тогда я просыпаюсь от нехватки воздуха, мне кажется, что я задыхаюсь. Но последнее бывает редко. Однако когда случается, мне становится страшно. Столько раз, столько раз я резко распахивал глаза и невидящим взором смотрел на расчерченный световыми бликами белый потолок. Поначалу я всегда лежал недвижимо, дожидаясь, когда отступит наваждение. И оно отступало. Практически сразу. Тогда я вскакивал со смятой простыни и распахивал окно. Лето ли сияло по другую его сторону, завывала ли зима – всё равно. Только вдохнуть. Вдохнуть, чтобы отпустило. Наверное, я – сумасшедший.

Вот и сегодня ночью, сыграв пятую симфонию синим китам, проплывающим по каким-то своим, лишь им известным тропам, проложенным в толще воды, я проснулся и через балкон выбрался на красную черепичную крышу.

Половина четвёртого утра – глухое время, когда даже самые поздние гуляки уже разошлись по домам. Половина четвёртого утра – время, когда такие же не спящие музыканты дожидаются восхода Солнца, чтобы ещё и ещё раз почерпнуть чуть-чуть вдохновения из этого вселенского Чуда – восхода.

Фонарь над балконом Иман давно уже погас. И вообще вдоль всей улицы, во всех домах не было видно ни одного светящегося квадратика оконного проёма, кроме двух-трёх, самых дальних.

Почему-то именно сейчас я вспомнил крышу дома на окраине Парижа. Я часто влезал туда на закате и на рассвете, когда был маленьким мальчиком. Мне нравилось подолгу сидеть там, глядеть вдаль, на мерцающую в лучах восходящего или уже заходящего Солнца, Эйфелеву Башню. Отсюда её было прекрасно видно. Мне нравилось сидеть неподвижно и дружить с ветром, играющим моими волосами или шарфом. Когда я был маленьким, мне очень нравилось носить шарфы. Разные были. Синие, оранжевые, желтые, фиолетовые, зелёные, белые, с узорами и без. Но больше всего мне нравился длиннющий красный шарф моего отца-художника. Этот предмет одежды всегда исчезал, стоило отцу выйти из дому. В ту пору отец всегда носил красный шарф. Сейчас он носит зелёный. С вышитым клевером. А мама надевает на голову смешную шляпку с помпоном.

А я с детства ношу на пальце серебряное кольцо. Его пришлось расширять по мере того, как росли мои руки.

Так о чём это я? Ах, да, о крыше, что на окраине Парижа. Я всегда дожидался там Солнца. Даже перед тем, как пойти в школу. Я провожал Солнце перед тем, как пойти спать. Надевал красный отцовский шарф и вылезал на крышу. Сидел там подолгу, с голубями. И смотрел, смотрел на Башню…

Из пучины детских, ничуть не стёршихся и не поблекнувших за годы, воспоминаний меня вырвало внезапно появившееся пятно желтоватого света, испускаемого старинным фонарём.

Иман вышла на балкон, потянулась, перегнулась через перила и оглядела пустынную улицу. Потом достала откуда-то очередную книгу и уселась в небольшое плетёное кресло, которое иногда вытаскивала туда. Обычно оно предназначалось для натурщиков, с которых художница писала портреты, но сейчас было занято ею самой. Она много читала, говорила, что читающий человек проживает сотни и сотни жизней, а нечитающий – всего одну.

Иман сидела, закинув ногу на ногу. В клетчатой рубахе с закатанными чуть ниже локтя рукавами, в белых шортах и разных носках – зелёном и голубом. Наверное, у неё вообще не было парных носков.

Она никогда не причёсывалась с утра, поэтому короткие волосы сейчас напоминали сидящего на голове девушки дикобраза, растопырившего иглы во все стороны. Она сидела и читала, не замечая ни меня, ни окружающего мира.

Знаете, как определить, что читаемая вами книга - хорошая? Погружаясь в описанные автором сцены, вы полностью абстрагируетесь от всего и вся. Время летит, словно подпружиненное, а вы не замечаете. Так может пройти полчаса, несколько часов или целый день.

Когда она читала, то начинала машинально накручивать прядь волос на палец. Вот и сейчас…

И только в этот момент я осознал, что в открытую разглядываю Иман. Да, она, пожалуй, единственный человек в этом городе, кроме Иззи, кто в состоянии понять меня хотя бы наполовину. Она не считает меня странным и не крутит пальцем у виска, когда я несу Бог весть что о звёздах, о Солнце, о Б-611, об океане, о поездах, о музыке…она сама такая же. Наверное, и я, и Иман – одни из самых одиноких людей в этом Мире. Скорее всего, мы сами обрекли себя на такую участь, а, может, были такими с рождения.

На меня часто волнами накатывает давящее чувство одиночества…

Обычно это случается на закате или после прихода темноты. Ночью надо спать. Иначе тебя начинают одолевать подобные мысли. И ты не спишь до утра, забываясь неглубоким сном лишь тогда, когда первые лучи рассвета проберутся в твою комнату через венецианское окно. В такие дни я прошу прощения у Солнца за то, что не смог выбраться на крышу и встретить его, как подобает. Светило не обижается, потому что понимает, одинокие люди иногда страдают от инсомнии…

- Эй, Майк!

От резкого и внезапного возгласа я едва не скатился с крыши вниз, на мощеную булыжником улицу.

- Доброе утро, Иман!

Почему-то именно сейчас мне захотелось оказаться на той стороне улицы, постоять на том балконе и рассказать обо всём своей подруге. Рассказать молча, без слов.

« - Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга…».

***

Окно, как всегда, было распахнуто настежь. Полосатые льняные шторы безнадёжно запутались в петлях оконной рамы. Я принялся распутывать клетчатую ткань, мимоходом бросая взгляды на улицу. Меж двух фонарных столбов был натянут огромный баннер, на котором была изображена гора золота и человек с киркой, стоящий на её вершине. Выборы подходили к концу. Жан перепрыгнул остальных кандидатов на голову. Теперь практически все жители города N голосовали в пользу этого неказистого с виду очкарика. Основной упор Жан делал лишь на разработку рудников, а не на улучшение жизни, чему, если разобраться, ничто не препятствовало. Хотя, может, он хотел для начала улучшить экономическое положение? Что ж, будем ждать.

 Вообще-то Жан казался человеком достойным доверия. Он выполнял свои обещания, данные жителям города, со всеми был вежлив и тактичен, но что-то всё же не давало мне покоя. Наверное, я слишком мнителен. Жан – человек слова и чести.

Курт, Шарли и Джон теперь тихо кусали локти, сидя в своих квартирках среди ярких листовок, рекламирующих их программу. Теперь эти клочки бумаги были бесполезны. Жан обошел всех.

- Удивительно, как быстро люди ведутся на всё, что блестит, - ухмыльнулась Иман, глядя на спешащих куда-то рабочих в джинсовых комбинезонах. Двое мужчин спешили куда-то и на ходу хвастались друг перед другом кусочками блестящего металла.

- Не любишь золото? – на автомате спросил я, перебирая кисти в стакане.

Кистей было много, и все они были разными. Толстые, тонкие, белые, чёрные, перепачканные краской и чистые. Старые и новые, жесткие и мягкие, с цифрами и без. Когда я был маленьким, то однажды залез в мастерскую к отцу, когда тот отлучился по делам. В тот день было жарко, и красный шарф остался висеть на спинке стула. Прислушавшись и убедившись в том, что мать занята чем-то на кухне, я направился к мольберту, на котором стоял чистый холст. На полу стояла палитра, разбросаны чистые кисти и тряпочки. Стараясь подражать моему père, я несколько раз обмотал вокруг шеи красный шарф, подобрал кисти и краски, сел на стул у холста и принялся творить. Конечно, тогда, будучи маленьким мальчиком, я воображал себя великим художником, мечтал о том, как отец войдёт в комнату, увидит мою картину. А потом полотно окажется на самой лучшей выставке Парижа. За картину нам дадут премию, и я куплю отцу много красок, холстов и шарфов. А маме – красивое платье, потому что она любит наряжаться. Однако, когда père вернулся домой, то увидел лишь испорченный холст и несмышленого сына за ним. Нет, папа не разозлился, просто объяснил, что мне не следует без разрешения заходить в мастерскую.

И теперь мне снова довелось перебирать кисти. Я делал это бессознательно, не задумываясь. Было в этом нехитром занятии что-то такое, ностальгическое и волшебное.

- Если честно, не очень, - пожала плечами Иман.

- А серебро? – я снял с пальца старое своё кольцо и протянул ей.

Художница привычным движением вытерла руки о рубашку и, взяв кольцо, принялась его разглядывать.

- Ты его всю жизнь носишь? – поинтересовалась она вдруг.

Я удивился. Иман не знала историю этой вещицы, никто не знал, кроме меня. Как она догадалась?

- Теперь это кольцо – твой талисман, - улыбнулась девушка и вернула украшение – Не потеряй его. И никому никогда не отдавай.

***

- What a day this has been
What a rare mood I’m in
Why, it’s almost like being in love...

Из старого радиоприёмника по квартире разносилась не менее старая джазовая композиция Нэта Кинга Коула – «Almost Like Being in Love».

- Мой отец хотел, чтобы я стала знаменитой саксофонисткой, - улыбнулась Иман, присаживаясь на высокий деревянный стул у небольшой кухонной стойки, заменявшей ей стол – Но потом понял, что это не моё и купил мне альбом и краски.

Я бросил взгляд на висящий на стене музыкальный инструмент, напоминающий длинную изогнутую трубу с кнопками. Если честно, мне ничего не было известно о духовых инструментах и о том, как на них нужно играть. Для меня были понятны только струны и колки.

- А ты можешь?.. – я покосился на саксофон.

Иман не позволила мне договорить и, усмехнувшись, встала, сняла со стены инструмент, взяла пробный аккорд и уверенно заиграла.

- …If you smile through your fear and sorrow,
Smile and maybe tomorrow,
You'll see the sun come shining through for you… - не удержавшись, начал подпевать я.
Тут же вспомнились старые немые ещё фильмы с Чарли Чаплином, какие-то джазовые бары Парижа, музыканты в белых фраках. Почему именно в белых? Наверное, потому, что в полумраке маленьких сценок подобных заведений белый цвет был очень заметен. А я тогда был ребёнком. Как сейчас помню…Мы с мамой тогда пришли в джаз-бар, послушать музыку. Мама была в длинном голубом платье с короткими рукавами. А я в клетчатой рубашке…И вот что странно: обычно, когда мама надевала это платье, я говорил, чтобы она не заходила в плохо освещённые помещения. Там гладкая небесно-голубая материя казалось какой-то грязно-серой и будто выцветшей.

- Это не красит мою красивую маму, - говорил я тогда. Мама каждый раз смеялась.

Но в джаз - баре, который, казалось, был доверху наполнен нотами, музыкой и аккордами, голубое платье, несмотря на полумрак, оставалось голубым. Небесный цвет не превращался в серый. Удивительно, что может творить музыка…

- Это здорово, Иман! – от всего сердца воскликнул я, когда девушка закончила  - Почему ты не играешь?

Она снова уселась на стул и молча уставилась в окно за моей спиной.

- Иман?

Ах вот оно что! По её лицу я понял, буквально прочёл причину. Такое выражение бывает только у людей, чьи надежды или мечты были разбиты чьим-то жестоким словом, сказанным не в то время, не в том месте. Одним словом. Такое часто бывает.

- Они говорили…все говорили…сказали, что я…

Она говорила невпопад, словно открылся какой-то мысленный кран, и теперь мысли можно было услышать. А в них никогда не бывает порядка, а иногда и логики, связи, последовательности.

- Они говорили? – переспросил я, строго взглянув на Иман – А ты послушала? Ты им поверила?

Художница закивала, опустив глаза на свои руки, лежащие на стойке.

- И в этом твоя ошибка. Большая ошибка в том, что ты поверила каким-то чужим, ничего, по большому счёту, не значащим для тебя людям, а не собственному отцу.

- Ты хочешь сказать, что я плохо рисую?

- Я хочу сказать, что ты играешь превосходно…