Франсуа

Огромное спасибо, бис и браво цирковому 
коллективу "Пять континентов" за то, 
что дали мне вдохновение на написание
этого рассказа! 
Спасибо вам огромное за фееричное шоу! 

Наверное, внутри каждого из нас сидит маленький человечек, который всю человеческую жизнь стучит маленьким топориком по крохотному, но невероятно прочному деревцу, с которым не могут сравниться даже  лиственницы, на коих держится вся Венеция. Стук, стук, стук, стук…Каждый раз, когда я выбегал на манеж, на эту идеально-круглую поверхность, со всех сторон окруженную рядами и рядами кресел и лиц, малыш-дровосек словно бы начинал стучать по деревцу быстрее. Наверное, каждый выход к зрителям был для него столь же волнителен, как и для меня самого. Но ведь в этом-то и заключается вся прелесть тех нескольких секунд, когда ты стоишь за плотным занавесом в небольшом, но широком коридорчике, откуда появляются все артисты, и ожидаешь своего выхода.

Три, два, один – и!..

Овации…

Все зрители вдруг сливаются в сплошную публику. Для артиста они все равны, и всех он любит одинаково.

Гаснет центральный свет, вспыхивают прожектора и цветные огоньки, всегда так радующие детей и других ценителей красоты.

Я всегда веселю людей. По крайней мере, они всегда смеются над моими номерами. Смейтесь, дорогие мои, у меня в запасе ещё много, ой как много юмора. Вы даже не сможете себе представить, сколько, уверяю вас.

Уж не знаю, откуда это во мне, но факт есть факт, над моими номерами зрители всегда смеются.

Город сменяется городом, а страна страной. Где наша труппа только не побывала! Но довольно придаваться воспоминаниям, пора на арену, зрители ждут…

***

Прищёлкнув напоследок каблуками длинноносых ботинок и яркими полосатыми подтяжками, я убежал за занавес. А вот мой друг джигит Франсуа уже ожидал своего выхода, сидя верхом на Брамсе. Последний явно пребывал в крайнем нетерпении. Поминутно постукивал копытом по полу и крутил головой туда-сюда. Совсем как человек.

Вообще Брамс был крайне нетерпеливым созданием, и обуздать его было под силу только Франсуа. Остальным же конь не подчинялся просто категорически.

М-да, глядя на Франсуа, так величаво смотрящегося в седле на спине Брамса, я думал о том, что начинаю понимать, по какой причине недурная доля женской части труппы строила ему глазки. Но делали они это так, наверное, забавы ради. Да и сам Франсуа иногда принимался в шутку флиртовать то с дрессировщицей, то с костюмершей Пьерой, то ещё с кем. И все прекрасно понимали, что этот самый «флирт» не что иное, как простая дружеская шутка. Франсуа, к слову, очень весёлый человек. Не такой, конечно, как я, но всё же чувство юмора у него есть.

Разговаривать сейчас было некогда, поэтому я лишь поднял над головой раскрытую ладонь с поджатым указательным пальцем. Среди членов нашей труппы этот жест означал пожелание удачи громовых оваций. Франсуа широко улыбнулся, коротко кивнул и, когда занавес разошелся в стороны, выехал на арену на спине верного Брамса. Сразу же послышались приветственные аплодисменты сотен рук.

Сейчас Франсуа там, скачет на своём коне, раскинув руки в стороны, то ли изображая полёт, то ли демонстрируя своё умение держаться в седле.

Франсуа никогда не перехватывает свои чёрные волосы резинкой. Хотя они не такие уж и длинные, чтобы мешаться, но выросли достаточно, чтобы красиво развеваться, когда Брамс переходит на галоп.

Эх, Франсуа! Расскажу я всё-таки читателю твою историю, расскажу…

Каждый раз, когда она взлетала на полотнах под самый купол цирка, ты не отрывал от неё взгляда. Всё наблюдал и наблюдал до тех пор, пока она не исчезала где-то в тени бокового хода.

Когда она, разбежавшись, лихо взлетала – смотрел.

Когда она выполняла сложные фигуры – смотрел.

Когда она вдруг оказывалась на толстом канате и осторожно шла по нему, помогая себе удерживать равновесие с помощью длинной палки – смотрел.

Когда ей аплодировали – присоединялся к овациям.

Однажды друг мой, Франсуа, вернулся под гримировальные лампионы с таким расстроенным выражением лица, что я не на шутку встревожился.

Эх, бедный мой влюблённый наездник, зачем же ты с собой так?

Но стоило ему вновь усесться в седло, как он вмиг преображался. Как внешне, так и внутренне. Все обиды, все грустные мысли тут же исчезали куда-то в небытие, словно их и не было никогда. Прямая спина, чуть вызывающий взгляд, решительный и громкий голос. Здорово!

Брамс же просто обожал своего хозяина и друга в одном лице. Этот конь, беспрекословно подчиняясь Франсуа, умел выделывать трюки, от которых у всей нашей труппы глаза лезли на лоб. Франсуа ладит с лошадьми просто на раз-два, сходу, практически моментально. Как ему это удаётся – никто не может сказать.

В цирке, как и в жизни у каждого своя роль. Все нужны и все необходимы. Дрессировщики, звуковики, осветители, гримёры, режиссёры, сценаристы, акробаты, клоуны, гимнасты, костюмеры и даже та полненькая девушка, продающая сладкую кукурузу и сахарную вату.

Помнится, когда мне было лет пять, мы со старшей сестрой посетили Шапито, бродячий цирк. Само представление я, если честно, помню плохо, всё-таки с того времени прошло уже чуть больше двух десятков лет. Запомнился только один огромный косматый лев и пушистая сахарная вата. Так вот! Этой самой ватой я попытался в тот день заткнуть своё левое ухо. А всё потому, что мы с сестрой заняли места как раз возле оркестра. Да и всё бы ничего, скрипачи, тромбонисты, барабанщики, флейтисты играли не так уж и громко, только вот пузатый мужчина с огромными металлическими тарелками что-то разошёлся. Он так старался, что при каждом ударе тарелок, наверное, глох сам.

Перепрыгнув через последний барьер, Брамс вместе с сидящим на нём Франсуа, мелкой рысцой убежал за занавес.

***

Есть в процедуре снятия грима нечто печальное. Стекающие в раковину белила и краски, с завихрениями исчезающие в водосточной трубе, нагоняют на меня ощущение не то тоски, не то облегчения. Шоу закончилось, зрители расходятся по домам, спускаясь по узким лесенкам и проходя по коридорам в огромный холл. Зал пустеет, прожектора и тонкие лучи лазера гаснут. После трёх часов выступления даже как-то непривычно вдруг оказаться в полутёмном и пустом зале, стоя в центре манежа.

Франсуа расседлал своего коня, увёл в стойло и долго-долго стоял там, уткнувшись лбом в шею пофыркивающего Брамса. Сейчас конь был спокоен и смирен. Видимо, понимал, как себя сейчас чувствует хозяин. Наверное, Брамс в большей степени способен помочь Франсуа, нежели я. Что ж, с лошадьми ему, наверное, проще, чем с людьми. Почему?

Он так мало говорит о себе, редко отвечает на вопросы личного характера, но так много улыбается. Он многое знает, но не рассказывает. Почему?

Франсуа – очень хороший друг. Если он привязался к кому бы то ни было, будьте уверены, что это навсегда. Он не предаст и не бросит. Никогда.

Франсуа пока не оборачивался и не замечал меня, стоящего в дверном проёме. Сейчас мой друг выглядел уставшим и разбитым. Куда делась та безукоризненная осанка наездника, где, в каких космических ветрах растворился тот решительный и открытый взгляд человека, раз за разом исполняющего опасные трюки перед сотнями зрителей? Бедный мой, бедный Франсуа…

Напрасно, ох напрасно я надеялся на то, что вскоре он забудет о воздушной гимнастке. Может, нужно было вмешаться ещё тогда, в самом начале? Может, это что-то изменило бы? Наверное, стоило…

***

…Надо лишь начать… Чтобы начать, надо зацепиться за что-нибудь. Чтобы зацепиться за что-нибудь, надо заменить нечто особенное. Но это может быть на первый взгляд совсем не особенное нечто - например, ты думаешь, что рядом с тобой лежит плед. Ан нет. Это вальтрап, оставленный Франсуа. А это - не расчёска, это его же скребница. И нет, дорогой Читатель, это не шторы. Это воздушная гимнастка сушит полотна…

Франсуа иногда развлекался, из любопытства хватаясь за полотна и пролетая всего лишь в паре метров над ареной, цепко держась за них. Выше его, неподготовленного к подобным трюкам джигита, не поднимали.

А вот гимнастка взлетала высоко-высоко, под самый купол, ухватившись за материю и демонстрируя трюки, при виде которых у всех замирало сердце. Иногда казалось, что вот-вот она упадёт на пол, не удержится, соскользнёт рука, но нет. Выступление продолжалось…

Но сегодня Франсуа вышел в коридор без Брамса, один.

- А где же конь? – спросил я недоумённо.

Мой друг молча поправил ворот чёрной рубашки и отбросил тёмные волосы на затылок.

- Сейчас не твой выход, Франсуа. Куда ты?

Пока я  в полнейшей растерянности вертел головой, как бы спрашивая у стоявших по обе стороны коридора помощников и пары дрессировщиков, в чём дело, Франсуа, глубоко и шумно вдохнув, вышел вон.

Овации. Приветствие. Секундная тишина, а следом постепенно нарастающая музыка. Казалось, что она словно увеличивается в объёме, заполняя всё пространство под куполом. Все переходы, коридоры, комнатки, подсобные помещения, холл, лестницы и души собравшихся под этой скруглённой крышей людей.

Я осторожно, одним глазом, выглянул из-за занавеса и так и замер, поражённый безрассудностью влюблённого наездника.

Теперь всё ясно. Теперь всё понятно.

Сказать по правде, когда Франсуа поднялся высоко над ареной на длинных блестящих полотнах, мне захотелось выбежать туда и во всю мощь лёгких закричать: «Что ты творишь? Зачем? Ради чего?». Но, даже сделай я это, он всё равно не услышал бы моего голоса, который полностью перекрыла бы гремящая музыка. Наверное, Франсуа даже не смог бы увидеть меня, стоящего далеко внизу, из-за скрещенных лучей мощных прожекторов.

Теперь всё ясно. Теперь всё понятно.

Он пошел на это из-за неё.

- Взлети вместо меня под самый купол, тогда я полюблю тебя…

Наверное, она сказала ему нечто подобное.

Нельзя ставить условий влюблённому человеку, тем более, ради личной выгоды или забавы. Это может плохо закончится, потому что тот, кто не в состоянии думать ни о чём, кроме любви, забывает об опасностях, иногда даже самых элементарных.

Музыка начала стихать, номер подходил к концу. Оставалось только ещё раз пролететь над ареной и спуститься. Но даже отсюда, издали я видел, что руки Франсуа начали предательски дрожать и медленно соскальзывать по гладкой материи, которая по длине своей не доставала до пола…

- Что он делает? – вскричала Пьера, стоявшая рядом со мной.

- Он же упадёт!

- Где Маритт (франц. «маленькая возлюбленная»)? Это её номер? Почему его пустили?

- Что тут у вас вообще творится?!

- …не удержится!

- Остановите номер!

- Вниз, вниз опускайте!

Все что-то наперебой кричали, размахивали руками, но толку было мало. Полотна пошли на снижение, но оно было слишком медленным и плавным. Франсуа, только удержись! Клянусь, я доберусь до Маритт, когда всё закончится! Только удержись, друг.

Вот. Какую роль иногда играют в нашей жизни секунды…

Я хотел бы сказать, что те мгновения, когда Франсуа всё же не удержался и с высоты упал прямо на пол, показались мне часами или вечностью, но нет, это было не так.

Секунды истекли, только я всё ещё прокручивал в голове то, что только что произошло…

Плотный занавес, натянутый вокруг арены, пошел вниз, скрыв от глаз зрителей жуткую картину.

Никогда не думал, что могу бежать настолько быстро…

- Франсуа! – позвал я ещё на бегу – Франсуа, ты жив?

Он не ответил. Я вскинул взгляд на блестящие полотна. Треклятые тряпки, не достающие до пола несколько метров. Почему сегодня они столь коротки?!

Закрытые глаза, кровоточащие ссадины на лице и неестественно вывернутая рука – всё, что я помню. Подоспевшие медики унесли Франсуа прочь с арены…

Его увезли на машине с тревожной сиреной и мигалками. А мне нужно было выходить к зрителям. Нужно было закончить выступление.

У меня на лице был неизменный грим улыбающегося клоуна. Но, как всем вам известно, клоуны бывают не только весёлыми. Есть также клоуны злые, как в американских фильмах. Есть «тёмные», сыплющие нехорошими, словесно-жестокими шутками, над которыми смеются только недалёкие садисты. Есть клоуны с большим красным носом и рыжим париком. Сегодня я вышел на арену грустным клоуном с весёлым лицом. Клоуном, который едва не плакал не то от страха за друга, не то от злости, не то от собственного бессилия. Вышел клоуном, рассказывающим какую-то старую и грустную историю весёлым голосом…

***

…Я осторожно поскрёбся в белую дверь больничной палаты.

- Войдите, - глухо ответили мне изнутри.

Франсуа лежал на кровати, головой к двери и, замерев, смотрел в окно неподвижным взглядом.

Сломана рука, несколько рёбер, повреждёна ключица… Франсуа отделался сравнительно дёшево. По крайней мере, остался жив и осложнений в его состоянии не наблюдалось.

- Зачем ты это сделал? – напустился на него я в праведном гневе лучшего друга.

Джигит молча выслушал всю мою тираду, а после спросил:

- Как там Брамс?

Я сказал, что с конём, в отличие от его хозяина, всё в порядке, с одной только оговоркой. Маритт к нему не подпускают и всеми силами стараются сделать так, чтобы воздушная гимнастка не попадалась ему на глаза.

- Пару дней назад, когда мы репетировали, Брамс едва не убил её. Видимо, он чувствует, кто виноват…

- Я виноват, - тяжело выдохнув, перебил Франсуа – Я виноват в том, что имел глупость послушать её и пойти, что называется, на поводу…

- Но…

Он вскинул загипсованную руку, тут же болезненно сморщился, но продолжил:

- Не оправдывай меня, хорошо? Никто и никогда не должен идти на поводу у любви, если она столь же бесчестна, как Маритт… О, Небо… Как же я глуп. Я ведь мог разбиться. Как же теперь?.. Прости меня. Я должен был послушать тебя сразу. Ты ведь предупреждал меня, а я… Глупец.

***

Вскоре из нашей труппы навсегда исчезли двое: Брамс и Франсуа. Они ушли, наскоро попрощавшись со всеми. Я видел, как тяжело Франсуа уходить от нас, как натянуто он разговаривает, как фальшиво улыбается… А ведь последнего никогда раньше не было. Бедный, бедный мой Франсуа. Куда же ты сейчас?

Но они ушли и не обернулись. Ни конь, ни наездник.

А наши выступления продолжались. Город сменялся городом, а страна страной. Афиши, костюмы, гримёрки…

Поначалу мне было трудно свыкнуться с тем, что друга больше нет рядом, что он неизвестно где. Только редкие письма, приходящие с разных адресов, удерживали хоть хлипкую, но всё же связь между нами.

С того дня, как Франсуа покинул наш цирк, прошло уже много времени. Может быть, два года, а, может и все пять. Однажды, когда мы выступали в одном из крупных городов, выпало два свободных дня, в которые вся труппа была предоставлена сама себе. Мы жили в отеле, гуляли по улицам, ходили кто куда. Кто-то в кафе, кто-то в кино, кто-то в парк. А вот я просто бродил по улицам, разглядывая здания, рощицы, аллеи, магазины и людей.

На этой неделе в город приехало целых три цирковых труппы. Практически друг за другом. Одна из них – заезжее Шапито, другая – мы и ещё один большой коллектив. Сходить, что ли? Себя показываем, так можно и на других посмотреть.

Идея показалась мне недурной, и я, спросив у прохожего, где находится городской цирк, направился туда.

Пришлось проехать пару остановок на метро и пройти пешком несколько сот метров. Здание было большим. С полукруглой крышей и огромным цветастым баннером, висящем на фасаде. На полотне были изображены разные животные, начиная от собак и заканчивая львами, люди в сценических костюмах и с гримом на лицах. С левой стороны был изображен вставший на дыбы пегой конь, а верхом на нём – взмахивающий рукой лихой наездник.

Признаюсь честно, я узнал его не сразу. А может, просто не поверил своим глазам.

***

Угнездившись в третьем ряду на правой стороне, я вместе с несколькими сотнями зрителей стал нетерпеливо дожидаться начала представления.

- …запрещается использование фотовспышек и лазерных указок… - гнусавили динамики, осведомляя, что можно делать, что нельзя. Будто мы сами не знаем.

Через пару минут свет погас, и зрители заметно заволновались.

- …я слышал, это фееричное шоу! – послышалось сзади.

- …согласен, уже видел.

- Когда успел?

- Когда был в Испании.

-…да тише вы! Начинается.

На арену стремительно «вылетел» конь и припустил по кругу. Оседлавший его наездник в маске помахал рукой публике, но делал он это так, что казалось, будто он обращается к тебе лично. Редкая способность.

Это было феноменально. Эта труппа, вне всякого сомнения, обгоняла нашу на полкорпуса. Не так много, но достаточно для того, чтобы увидеть разницу.

Когда выступление завершилось, и все артисты вышли на поклон, я зааплодировал стоя. Следом поднялись и другие зрители.

Аплодисменты не стихали не одну минуту, продолжаясь и растягиваясь. Артисты кланялись и один за другим скрывались за занавесом. А джигит, всё так же не перехватывающий чёрные волосы резинкой, всё ещё стоял в центре арены, улыбался и кланялся.

Когда почти все уже разошлись, когда зал почти полностью опустел, не считая нескольких зрителей, спускавшихся по ступенькам откуда-то из последних, самых верхних рядов, джигит всё ещё возился с конём, которого никак не мог успокоить.

- В чём дело, Брамс? Что такое?

Конь фыркал, гарцевал и бил копытом об пол.

- Франсуа! – выкрикнул я, сложив руки рупором.

Джигит резко обернулся и уставился на меня, стоящего посреди лесенки. Потом, бегом бросившись к краю арены, перелез через бортик.

- Ты! – подойдя, Франсуа встряхнул меня за плечи – Откуда?

Видимо, он был настолько ошарашен, что даже позабыл поздороваться.

- Эй, шеф! – крикнул кто-то, выглянув из-за занавеса – Ты где?

Франсуа быстро утащил меня в направлении голоса, а за нашими спинами застучали копыта коня.

***

Одно выступление завершалось, другое начиналось. Мы колесили по городам и странам, по такому большому, но такому тесному Миру.

- …И вот сейчас мы приехали в большой город. И на первой же афишной тумбе я вижу изображение такого знакомого лица. Ну вот, Маритт, мы снова встретились, - скривив рот, усмехнулся Франсуа.

- Друг, забудь уже о ней. Это прошлое.

Я увёл его прочь от афиш, вверх по улице незнакомого города, в котором и остановился наш цирк… 

"10 зелёных бутылок". Глава 6.

С тех пор как Жан официально уселся в кресло мэра, город N, прежде спокойный и тихий, начал напоминать муравейник. Из близлежащей деревни V прибыло около сотни старателей, и теперь довольный Джон принялся кричать на всех углах, что его идея с гостиницей была не так уж и плоха. Да, он немного перегнул палку, предложив построить гостиницу на восемь тысяч мест, но идея-то!  Сама идея! Джон пришел к Жану и изложил своё, как ему показалось, дельное предложение. Нужно же куда-то поселить новую рабочую силу, не оставлять же их жить в своих палатках. Жан, после пары дней плотных раздумий, согласился и дал добро на постройку гостиницы на полторы сотни мест и назначил Джона ответственным за выполнение проекта. Единственная в городе N строительная фирма, никогда не имевшая конкурентов, сразу взялась за дело с неподдельным энтузиазмом. Заложили фундамент, привезли инструменты, цемент, кирпичи и прочее, и прочее.

- Простите, могу я задать вопрос? – вскинула руку Иман, сидя в пятом ряду большого зала в Доме Культуры на городском собрании.

Жан, стоящий за кафедрой аки заправский доцент, коротко кивнул. Иман, оглядев присутствующих в зале, встала и, глядя на Жана, спросила:

- А не разумнее было бы возвести отдельные дома? Это было бы эффективнее и быстрее.

Мэр замялся. Как видно, вполне логичный вопрос Иман немало его смутил. Как Жан сам до этого не додумался?

- Нет, гражданка, не разумнее. Мы не располагаем большой территорией, - нашёлся он – Мы не можем позволить себе строить множество домов. Лучше построить один, но многоэтажный.

- Это глупость какая-то, - не поднимаясь с кресла, дерзко нарушив субординацию, выкрикнул Майк.

Сидел он, как всегда, развязно, уперев одну ногу в спинку впереди стоящего кресла с потёртой обивкой и мелкими царапинами на деревянных деталях.

- У нас достаточно земли, - продолжал музыкант – Это Вы, господин мэр, - тут он криво усмехнулся – Не желаете признавать, что здесь Вы промахнулись. Так и скажите, что не подумали об идее отдельного жилья.

Жан страшно покраснел и принялся переминаться с ноги на ногу. Да, что уж говорить, опыта в спорах и дискуссиях ему пока недоставало. Да и в управлении тоже.

- Как Ваше имя, молодой человек? – осведомился Жан, всеми силами пытаясь скрыть своё замешательство.

- Майкл Дебюсси.

- А, так это были Вы! Это Вы на предыдущем собрании во время выступления одного из кандидатов учинили беспорядки? – Жан прищурился и жестом попросил Майка встать с кресла.

Последний буквально в момент побелел лицом, только острые скулы от возмущения загорелись как задние габариты трамвая. Столь же резко и ярко.

 - Ну что Вы? – приторно-слащавым голосом, театрально вытягивая гласные, отвечал Майк, поднявшись со своего места – Я? Я на том собрании всего лишь высказал свою точку зрения на социальную и экономическую политику, проводимую Шарли. И всё, - Майк развёл длинные руки в стороны и соорудил на лице притворно-недоумевающее выражение – Но представители власти не так меня поняли и на несколько часов заперли в камере с этим грабителем почтовых ящиков, который, кстати говоря, всё это время вслух читывал мне десятки мерзкого содержания посланий.

- Майкл, пожалуй, Вы тоже не так меня поняли, - улыбнулся Жан и поправил микрофон – Этот проект реализует Джон, а не…

- А, ну понятно! – протянул Майк уже безо всякой наигранности – Сваливаете на другого. А кто одобрил проект, если не Вы? Кто ждал разрешение?

- Так, я не понимаю, чем Вас не устраивает гостиница?

- Тем, что отдельные небольшие домики возводились бы быстрее и сейчас многие приехавшие на заработки старатели уже имели бы крышу над головой. А сколько будет строиться гостиница?..

Спор Жана и Майка затянулся ещё на четверть часа. Музыкант из зала щедро высыпал на мэра целый ворох компрометирующих вопросов, но Жан с переменным успехом отражал атаки, однако Майк, словно поставил своей целью дискредитировать нового мэра.

- Вот клоун, - фыркнул Майк, сбежав по широким ступеням.

- Но этот «клоун» нашел богатый золотой рудник. Так что, не так уж он и плох, - возразил я.

Майк не нашелся, что ответить и просто побрёл вверх по главной улице, а после свернул к дому Эксла, откуда уже доносилась какая-то развесёлая мелодия, смех и обрывки разговоров. Сам же хозяин бегал туда-сюда по дому, встречая гостей, улыбаясь и пожимая протянутые руки. Кстати, вы когда-нибудь задумывались над тем, что у всех людей разные руки?  Большие, маленькие, белые, чёрные, смуглые, с длинными пальцами и с короткими, татуированные, унизанные кольцами и браслетами, руки с зажатыми в пальцах телефонами и дымящимися сигаретами…

Наверное, по рукам можно многое рассказать о человеке. Например, руки только что продефилировавшей мимо меня и Майка Дженис были сегодня вечером «украшены» длинными ярко-красными ногтями. Какая пошлятина.

Майк, одёрнув бежевую льняную рубашку, поспешил ретироваться, потому что излишнее внимание владелицы паба начало его изрядно напрягать. На протяжении всей вечеринки Дженис находилась где-то неподалёку и время от времени одаривала музыканта роковым взглядом густо накрашенных глаз.

- Иззи, чего она ко мне прицепилась? – воскликнул Майк, всплеснув руками.

- Ну как же? – я улыбнулся с лёгкой издёвкой – Красивый и никем не занятый бунтарь-музыкант – неплохая кандидатура, верно? 

Друг смерил меня испепеляющим взором, злобно надулся и ушел куда-то к столу. Однако там его и поймала Дженис, взбалтывавшая в блестящем шейкере какую-то алкогольную дрянь. Хозяйка «Десяти зелёных бутылок» тут же поспешила завязать с музыкантом разговор. Последний же сконфузился, но из вежливости обменивался с девушкой рублеными фразами.

- …Какой-то ты зажатый! – промурлыкала Дженис, отставив шейкер подальше.

- Джен, тебе показалось, - резко бросил Майк.

Весь его вид говорил о том, что он вовсе не настроен на бесцельный и бессмысленный разговор с этой особой. Однако Дженис напирала как крепостной таран, грамотно расставляя фразы и жесты и попросту загоняя собеседника в смысловой тупик. Вот и сейчас, воспользовавшись недолгой растерянностью Майка, шустрая барменша вытащила его на середину комнаты, где Эксл оборудовал некое подобие танцплощадки. Это был небольшой серого цвета настил, по периметру которого тянулась разноцветная гирлянда из десятков маленьких электрических огоньков. Оставлять девушку в одиночестве посреди мелодии было некультурно и некрасиво, поэтому Майк попросту решил подчиниться обрушившимся на него обстоятельствам, хоть и делая это с явным неудовольствием. Было видно, что Майк смущён и растерян до крайности. Дженис, видимо, пришла к выводу, что действовать надо решительнее. Положив руки Майку на широкий ремень с бляшками, удерживавший немного широковатые музыканту светлые проклёпанные джинсы, она постоянно пыталась, как бы невзначай, опустить их ниже, но бдительный Майк, сообразив, что дело приняло уже другой оборот, пресекал эти попытки, что называется, на корню, чем немало расстраивал Дженис.

После Майк подошел ко мне и, честно, я испугался, что он сейчас от души засветит мне в глаз. Ведь это я надоумил его идти сегодня к Экслу…

Но ничего такого не произошло, Майк пусть и был зол на не то на меня, не то на Дженис, не то на обоих сразу, он не стал ничего говорить, ограничился лишь пронзительным взглядом, а после, натянуто улыбнувшись и бросив короткий взгляд в сторону уже вовсю отплясывавшей с Крисси Дженис, произнёс:

- Мне, пожалуй, пора.

И вышел вон, задев плечом уже изрядно «весёлого» Эксла, оставив у меня внутри осадок не то вины, за то, что притащил его сюда сегодня, не то лёгкого отвращения к Дженис, не то неуместного смеха, когда я вспоминал глупое выражение на лице друга.

Следует заметить, что Дженис была очень даже ничего, по крайней мере, по внешним данным. Ноги от шляпы и всё такое. Однако своим поведением она иногда навевала совсем не те мысли, которые не должны появляться у каждого встречного при виде девушки. Довольно грязноватые мыслишки, чего уж греха таить, иногда посещали и мою голову, однако я старался одёргивать себя. Каждый раз…

Может, уйти вообще с этой вечеринки? Я огляделся, как будто пытался зацепиться взглядом за то, что удержит меня здесь сегодня вечером.

Фрэнк Фермер играл в покер с Шарли за небольшим журнальным столиком, с размаху бросая карты на столешницу и изредка довольно крякая. Видимо, партия шла в его пользу и ставки были неплохими. Вокруг игроков собралась небольшая группка гостей, желающих понаблюдать за ходом игры. Дженис, видимо, уже позабывшая про музыканта, довольно похабно отплясывала с каким-то увальнем-байкером, кто-то танцевал, кто-то пил…Помещение иногда озарялось разноцветными огоньками. Синими, оранжевыми, желтыми, зелёными, фиолетовыми, красными…Особенно отвратно смотрелось всё происходящее на чердаке в красном свете. Несколько хохочущих девушек в неразумно коротких юбках и с вычурно-вызывающим макияжем сейчас, в красном освещении, напоминали маленьких дьяволиц. Честно, в эту секунду мне именно так и показалось. Несколько мужчин, перекрикивая музыку, оживлённо спорили и размахивали руками. Один перебивал другого, затыкал рот третьему и неустанно убеждал всех в своей исключительной правоте.

Интересно, всё эти мерзости происходят только сегодня или они имели место быть на чердачных вечеринках Эксла всегда, но я упорно не замечал этого? Не хотел замечать.

***

Я мчался за Луной в полупустом салоне автобуса. Мчался, наивно, но искренне надеясь догнать, поймать, ухватить руками через распахнутое окошко. Ночная красавица словно бы говорила на каком-то своём, неведомом языке: «Беги, беги за мной, глупый человек».

А я мысленно кричал ей, куда-то в неведомые и бескрайние космические дали, что всё равно когда-нибудь поймаю и смогу, наконец, взглянуть на ту сторону, которую никто никогда не видел. Наверное, там таится нечто важное.  Другая сторона Луны – самый надёжный сейф для хранения секретов. А, может, там аккуратно сложены кем-то все людские тайны, всё недомолвки, всё то, что люди прячут от других, посторонних глаз и ушей? Я смотрел на Луну, а автобус всё катил по Земле, по освещённой мощными фонарями дороге. Автобус чинно остановился, распахнув двери.

Улица была пустынна, если не считать небольшой группки рабочих, спешащих в ближайший паб после тяжелого трудового дня. Редкие прохожие не обращали друг на друга никакого внимания и напоминали безмолвные и невесомые тени, отбрасываемые фонарём на мощёную тротуарной плиткой улочку. Из распахнутого окна на втором этаже дома доносилась музыка, и я постоял немного, прихватив на память мотив.

Всё чаще и чаще я ловил себя на том, что начинаю мыслить какими-то странными эпитетами и метафорами, которые после разрастаются и развиваются в не менее странные суждения и размышления. Такие мысли начинали тревожить меня, наверное, потому, что я не привык к ним, как, допустим, Майк. Тот-то постоянно вслух проговаривал непонятные фразы и задавал вопросы, на которые нельзя было дать однозначного и хоть сколько-нибудь вразумительного ответа. Наверное, со временем друзья становятся похожими друг на друга, перенимая черты и привычки, выражения и жесты, манеру говорить или одеваться. Дружба – это диффузия двух сущностей. Словно краска одного цвета сливается с другой, образуя нечто новое. С необычным цветом, узором и завихрениями. Это здорово, когда есть такая вот вторая краска, с которой ты можешь смешать свою…

"10 зелёных бутылок". Глава 5.

Пока я шел из магазина домой, бумажный пакет в моих руках порвался и персики, что лежали в нём, раскатились по двору. Интересно, какой бы был звук, упади они на клавиши рояля? Я слышал очень мало песен о персиках. Можно сказать, вообще не слышал. Наверное, эти фрукты творчески привлекательны лишь для художников. Или писателей. Ведь бывает такое, что писатель рассуждает о персиках, когда ему больше порассуждать не о чем. Или не от чего оттолкнуться в начале нового рассказа.

Знаете, вот ведь бывают люди, пишущие про любовь, про честь, про доблесть, про ещё что-нибудь такое, великое и значительное, но описывают они прескверно. А есть те, кто хоть о дверной ручке напишет, и это будет шедевром. Завидую я последним белой завистью. Вот написал бы я песню о персиках…А, может, попробовать? Ведь написал же Бёрнс о ржаном поле…

«Если кто-то звал кого-то
Сквозь густую рожь
И кого-то обнял кто-то,
Что с него возьмешь?..».

Пока я ползал по узкой, засаженной молодыми ещё деревцами аллее, нос к носу столкнулся с невесть как забредшим сюда лисом, схватившим в зубы один из круглых рассыпанных мной персиков. Шерсть животного была почти такой же оранжевой, как и шкурка фрукта. Я протянул руку и слегка погладил пушистую морду, но тут лис принюхался, повернул ушастую голову куда-то в сторону Пряничного Домика и резво затрусил туда.

Пряничным Домиком местные детишки прозвали небольшую семейную кондитерскую, где Имбирное Семейство, как в шутку нарекли в городе Чарлсонов, коим принадлежала кондитерская, изготавливали пироги, конфеты, карамель, торты, штрудели, кренделя и прочие сладости. Магазин и правда с виду напоминал Пряничный Дом, известный всем из сказок. Неровная черепичная крыша, широкие ступеньки, плющ по стенам, большие витражные окна, три этажа и большой латунный колокольчик над дверью. Помнится, моя младшая сестрёнка Франкет, всегда хлопала в ладоши, когда подобное колокольчики звякали в разных парижских лавках. Однажды мы зашли в скобяную лавку за гайками, которые зачем-то понадобились отцу. Я держал маленькую трёхлетнюю Франкет за руку. И у нас были одинаковые по цвету и узору варежки. Белые с вышитыми морковками. Когда над дверью коротко брякнул колокольчик, Франкет радостно заулыбалась и громко сказала, что ей очень нравится этот звук. Тогда из-за прилавка выбрался полноватый продавец и, попыхивая кривой пиратской трубкой, подарил Франкет маленький колокольчик, один из тех, что лежали на прилавке.

Шторы на сей раз не попали в плен к оконной раме…

Поставив пакет на стол в комнате, я провёл рукой по пока ещё малочисленным книжным корешкам. Сколько историй, сколько судеб, построенных и сломанных на этих страницах. По какой написанной и созданной автором жизни сочинили марш, а по какой реквием?..

До чего же странные люди эти писатели. Многие из них всегда разговаривают так, что хоть сразу пиши в блокнот, даже не верится, что обычный человек может так разговаривать. Как в книжках. Наверное, когда они видят перед собой, сидя в автобусе, красные огни габаритов впереди идущей машины, они даже в мыслях художественно расписывают то, что творится у них перед глазами. Особенно, когда им скучно.

«…В числе прочего было потрясающее по своей художественной силе описание похищения пельменей, уложенных непосредственно в карман пиджака, в квартире №31…». К чему я это сейчас вспомнил?

Однажды, не более как пару лет назад, мне довелось познакомиться с одним служителем Мельпомены и пера. Я видел его всего один раз, а потом наши пути разошлись. Но сейчас, переступая пороги книжных магазинов и лавок, я надеюсь увидеть его книги. Думаю, что видел их, но, к сожалению, не смог вспомнить имя автора. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Оглянувшись, я бросил беглый взгляд на письменный стол, на котором лежала кипа тетрадей, ручки, карандаши с обгрызенными ластиками и пустыми металлическими муфтами (есть у меня такая вредная привычка – грызть ни в чём не повинные карандаши, когда сильно задумаюсь), отдельные листы черновиков, несколько книг и яркая бумажная полоска железнодорожного билета, на которой чванилась напечатанная жирным шрифтом дата отправления поезда. Через несколько дней я должен буду запереть дверь своего купе изнутри и, глазея в окно, мчатся прочь отсюда. Не насовсем, конечно.

Пару дней тому назад мой тяжёлый ярко-красный телефонный аппарат, стоящий на столике в прихожей, залился оглушительным звоном. Услышав этот звук, я подпрыгнул на месте не то от испуга, не то от радости, потому что предполагал, кто это может быть…

Звонили из звукозаписывающей студии «Solar Music Factory», которая своим рейтингом и престижем буквально дышала в затылок знаменитым «Sony Music Entertainment», «Warner Music Group», «Interscope Records» и «Motown Records». Переходя с этапа заочного конкурса на этап, я особо даже и не верил в свою победу и в то, что смогу войти в число финалистов. В тот вечер мне показалось, что меня попросту разыгрывают, но женский голос на том конце провода сердечно поздравил меня и сообщил когда и куда нужно прибыть. Вырванная из блокнота бумажка со спешно нацарапанными на ней словами «Лос-Анджелес, улица Z, 54», датой и временем, в которое нужно прибыть на место, лежала рядом с билетом на поезд.

***

…Глядя на улицы города и прохожих, снующих по ним, я невольно вспоминаю фильм Чарли Чаплина «Золотая лихорадка». Разве что у нас здесь не Аляска, нет метелей, снега и холода. Зато есть бури, отсутствие дождей и жара. Множество людей теперь трудились на рудниках и хвастались друг другу, кто и сколько золота нашел. Кто-то вслух рассуждал, как купит жене бриллиантовое колье. И, конечно же, ничего не покупал.

Мимо меня то и дело вечерами пробегали старатели в рваных, потёртых и просиженных джинсовых комбинезонах. Всё в лучших традициях 1848-1860 годов, когда в Калифорнию прибыли около трёхсот тысяч старателей, желающих разжиться драгоценным металлом, которых прозвали «людьми 49-го». Стоит отметить, что после того, как Джеймс Маршалл, работающий на калифорнийского предпринимателя Джона Саттера, обнаружил близ  лесопилки богатое месторождение и после того, как началась активная добыча золота, Калифорния пережила экономический подъём, официально став штатом и получив прозвище «Золотой штат». Однако негативные последствия лихорадка имела достаточно весомые. Чего стоит только вытеснение индейцев с их земель…

Кстати об индейцах. Не далее, как пару дней назад Эксл рассказал мне такую вот историю:

Когда в 1960-х гг. НАСА готовила астронавтов для полета на Луну, некоторые тренировки проводились в пустынях Аризоны на территориях резервации индейцев племени Навахо. Однажды старый индеец с сыном пасли овец и наткнулись на одну такую команду. Старик, который говорил только на языке племени Навахо, спросил через сына, который говорил по-английски: “Чем занимаются эти люди в больших белых костюмах?” Один из членов сопровождающей команды ответил ему, что они практикуются для полета на Луну.

Старик спросил, может ли он послать с ними на Луну сообщение.

Сотрудники НАСА почуяли хорошую рекламу и быстро согласились. Они дали старику магнитофон, и тот записал короткое сообщение на языке Навахо. Сын отказался перевести его на английский.

Позже представители НАСА дали послушать сообщение другим индейцам Навахо. Они все посмеялись, но ни один из них не захотел переводить послание старика на английский, ссылаясь на трудность перевода.

Наконец представители НАСА обратились к известному профессору-лингвисту, специалисту по индейским языкам. Тот послушал сообщение, засмеялся и перевел: “Лунные братья, следите за этими людьми в оба глаза – они пришли отобрать ваши земли!”.

Вот так вот. Большинство почему-то всегда пытается задавить меньшинство, если у него появилось собственное мнение и желание заявить о своих правах. «Кто сильнее, тот и прав», так мы все говорим, да? Прав тот, у кого больше силы, больше денег, больше влияния…странная у нас, людей, логика. Наверное, мы просто ничего не понимаем. Не понимаем друг друга, самих себя, не понимаем сути многих вещей. Господь Бог когда-то дал нам сердце, но так замотался, что совершенно позабыл дать инструкцию на тот случай, если мы вдруг забудем как им пользоваться. Мы забыли. Инструкции нет…

"10 зелёных бутылок". Глава 1.

Где-то на другом полушарии, во Франции, под кремового цвета тентом летнего кафе, за столом из разноцветного стекла сидит кто-то. Сидит один и думает о чём-то, так и не притрагиваясь к чашке остывающего чая. Или кофе.

О чём может думать этот человек? И куда он пойдёт потом, когда встанет из-за стола? Домой, к семье? А, может, его семья где-то далеко и он не может к ним просто так попасть? Может, он один сидит там, за столом из разноцветного стекла. Может, он художник. Он вернётся в свою мастерскую и будет там рисовать. Рисовать, рисовать, рисовать… А потом он откроет собственную выставку и туда придёт много людей. Как жаль, что я не могу на это посмотреть, потому что я так далеко! Скоро художник станет известным на весь Мир, потому что он талантлив и у него есть душа и сердце. А ещё в нём есть Свет и фантазия.

И сидит сейчас мой художник там, за стеклянным столиком в кафе. Сидит один. Может, написать ему, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким? И я не чувствовал бы себя одиноким, зная, что где-то там, во Франции, за стеклянным столом летного кафе меня кто-то понимает. Наверное, я странный, правильно Иззи говорит.

Я опустился на траву и, сложив ноги по-турецки, принялся смотреть на озеро. Вода была спокойной. Ветер был совсем слабым, еле-еле дул. И вообще всё вокруг текло так размеренно, что не грех было даже удивиться.

Просидев несколько минут на берегу, я встал и прошел по старому деревянному причалу, к которому была привязана столь же старая лодка с вёслами. Улёгшись животом на поскрипывающие доски причала, я стал смотреть на воду и своё отражение в ней. Иногда интересно заглянуть в глаза самому себе и поискать там ответы. Ну, или попытаться их найти. Странное дело, но, глядя в свои глаза, отраженные в зеркале, ты найдёшь куда меньше истины, чем в водной глади, витринах и фонарях. Наверное, это ещё один закон Вселенной.

Я опустил пальцы рук в воду. Мыслей не было. А может, и были, но все они превратились в бабочек, заполнивших черепную коробку. Их так же много, но они такие же бестолковые. Смеркалось. Нужно было идти домой.

Интересно иногда подмечать для себя всякие мелочи и потом размышлять о них. Обычно такие размышления приходят в голову спонтанно и подчас не вовремя. Например, когда ты куда-то спешишь или тебе нужно сосредоточиться. Или нужно быть серьёзным.

«-…ты не видишь, что я занят серьёзным делом?

- Серьёзным делом? Ты говоришь как взрослые. Всё ты путаешь, ничего не понимаешь…».

Ну вот, опять думаю невпопад. Иногда я несказанно рад тому, что люди лишены возможности читать чужие мысли, иначе особо пытливые могли бы сойти с ума в бесплодных попытках установить связь между словами, выражениями, фрагментами и картинками в моей голове. Или это я – сумасшедший? Да если даже так, меня это не напрягает. Иногда даже интересно, а иногда и обидно. Например, говоришь человеку о чём-то таком простом, например, о том же кованном старинном фонаре, что висит над балконом Иман, а никто не может понять, что в этом куске стекла и металла особенного. Досада берёт.

Иман жила в доме напротив, в квартире на третьем этаже. Она зажигала свой старинный фонарь, когда по вечерам перебиралась с книгой на балкон. Я никогда не звал её, когда она читала или вытаскивала на балкон мольберт. Наверное, Иман – единственный в этом городе человек, явившийся на Землю откуда-то с другой планеты.

Вот и сейчас, сидя под тёплым светом кованого фонаря, в перекресте лучей заходящего Солнца, она рисовала.

- Эй, Иман!

Видит Бог, я позвал её прежде, чем успел подумать.

- Что? – прокричала она.

- Что ты рисуешь?

Она не ответила, только помахала перепачканной в краске рукой, мол, иди сюда.

Выйдя из дома и перейдя через узкую улицу, я вошел в парадное. Маленький холл, пол, выложен двухцветной плиткой, а наверх ведёт покрытая тёмным лаком деревянная лестница. Я быстро взбежал наверх и постучал в дверь.

На Иман была перемазанная разноцветными красками огромная рубашка, в которой девушка напоминала белку-летягу.

- Хватит вопить на всю улицу, - улыбнулась Иман, снова усаживаясь за стул у холста – Если говорить о картине до того, как на полотно ляжет последний, завершающий мазок, то холст будет испорчен. Тогда ничего не получится.

- Почему это происходит? – спросил я, глядя то на рисующую Иман, то на улицу, на которой медленно растворялись красные лучи Солнца, уступая власти электричества, то на свои окна. Я по рассеянности забыл потушить свет в комнате, закрыть окно и теперь мог наблюдать, как страницы черновиков переворачивает любопытный ветер. Наверное, ему тоже интересно узнать, о чём поёт бродяга-музыкант.

- Рассказывая о чём-либо, ты отдаёшь часть энергии тому, кто тебя слышит. А энергия вся без остатка должна быть вложена в картину. Или в песню, или книгу, - пояснила Иман – Странно, что ты сам не догадался. А теперь не мешай мне, пожалуйста.

Я не обиделся на её резкие слова. Мне легко понять таких же, как я сам. Все люди искусства имеют общую черту: когда на них снисходит вдохновение, лучше оставить их в покое, пусть творят. Может быть, кто-то не сегодня, так завтра станет великим и известным на весь земной шар. Как тот художник из Парижа, что рисует сейчас в своей мастерской. Как жаль, что я живу далеко и не могу увидеть его картин. Впрочем, здесь есть Иман.

Сейчас на её холсте летали туда-сюда невиданные птицы.

- Наверное, они улетели бы, если бы не были заперты в рамках холста, - тихо произнёс я.

Иман отвлеклась от рисования и удивлённо посмотрела на меня. Смотрела долго. И молчала.

- Скажи честно, ты с какой планеты? – серьёзно спросила она.

- С Б-611, а ты?

Иман встала, подошла к витому металлическому ограждению балкона и задрала голову вверх и указала пальцем на бледное ещё ночное светило:

- У моей планеты нет названия. Вон она, видишь? Возле Луны.

- Не вижу, - как я ни старался, так ничего и не заметил. Никаких сияющих точек.

-  Конечно, - засмеялась Иман.

В эту секунду я не на шутку испугался, что сейчас она повернётся ко мне и скажет, что всё это - сущий бред. Что нет никаких других планет, никаких птиц, улетающих с холста.

- Её не видно потому, что лунный свет не позволяет. Там он слишком ярок. Но она есть.

После этих слов у меня буквально отлегло от сердца:

- Не пугай меня так. Я уж думал, что ты такая же как все.

Она ничего не ответила, просто уселась обратно за холст и более не проронила ни слова.

Творческие люди почти никогда не говорят этих слов: «Я не как все». По-моему, это звучит как хвастовство и гордыня. Я такой особенный, а вы все – серые тупицы. Нет, последних, конечно, тоже хватает, но нельзя же так говорить обо всех тех, кто не занимается творчеством. Каждый человек сам по себе уникум, если не старается бездумно копировать других. Пример такой «копирки» зовётся «мода». По моему сугубо личному мнению, мода – это вовсе не то, что носят, читают, слушают или делают все вокруг, а то, что носишь, читаешь, слушаешь и делаешь ты сам. Я никогда не понимал одинаковости и тех людей, кто из кожи вон лезет, стараясь хотя бы внешне быть похожим на кого-то. Взять хотя бы толпы одинаково и безвкусно разряженных девиц, расхаживающих по большим городам. Они настолько похожи друг на друга, что в глазах рябит, честное слово.

- Для меня не существует другого образа жизни и мышления, Майк. Я не в состоянии представить себя без кисти, без красок, даже без этой старой рубашки. Ты, наверное, тоже.

Иман потянулась и громко хрустнула длинными тонкими пальцами. Потом встала и принялась затаскивать свои художественные принадлежности обратно в комнату. Сначала холст, потом краски, кисти, всякую прочую мелочь, следом исчез и мольберт.

- Иман! – окликнул я, всё также стоя на балконе.

- А?

- Ты видела старую лодку, что у озерного причала?

- Нет, покажешь?

Я прошел в комнату и облокотился на косяк в своей обычной, несколько развязной манере.

- Прямо сейчас, что ли?

Иман подошла к входной двери и ступила на порог.

- Ну да. Идём?

***

Сказать по правде, пробираться по тропе вечером было намного сложнее, нежели днём, при солнечном свете. Новорожденный серп Луны освещал всё довольно скупо, поэтому приходилось неотрывно смотреть под ноги, чтобы не упасть. То и дело тропу пересекли какие-то ветви и коряги, камни и мелкие неровности. Но, в конце концов, мы вышли к озеру. Иман, как маленький ребёнок, тут же принялась брызгаться и пытаться столкнуть меня с причала в воду.

- Иман! Прекрати немедленно! Хватит! – хохотал я.

Но это великовозрастное «дитё» и не думало оставить меня в покое, продолжая брызгаться. Пришлось усадить её в лодку.

- Может, мы найдём твою планету в отражении? – спросил я, взявшись за вёсла.

Иман отрицательно замотала головой:

- Там, - она указала на озёрную воду, по которой теперь расходились волны от движения лодки, вёсел и уключин, бриллиантовыми горстями, падающими с них – другие звёзды. Не те, что на небе.

- Ты хочешь сказать, что в озёрах тоже есть звёзды?

- Есть. И в море есть. И в реках есть, везде есть.

Лодка замерла посреди водного зеркала.

- Знаешь, Иман…я скучаю по океану. Озеро озером, не спорю, красиво, но океан – это совсем другое. Я родился рядом с ним и каждый раз, когда ругался с друзьями, одноклассниками или ещё кем, когда дрался, когда получал плохие оценки или просто когда у меня что-то не получалось и я очень расстраивался, я приходил на берег. И мог подолгу сидеть у воды, хоть до самого заката. Когда-нибудь я вернусь туда, к океану. Мне очень нравится этот город, не пойми неправильно, но я хочу домой.

Иман, очень внимательно меня слушавшая, задала вопрос:

- А какой он, твой город?

- Он не такой большой, как, к примеру, Лос-Анджелес…

- Ты считаешь город N провинцией?

Я, искренне недоумевая, поинтересовался:

- Нет, но что плохого в провинциях?

Иман, слегка свесившись за борт, опустила руки в воду.

- Когда ты поедешь к океану, я смогу на пару дней поехать с тобой? Я его никогда не видела и не могу даже представить, что это такое и сколько там воды и силы. Можно?

Я тихонько рассмеялся, глядя на ночное небо:

- Конечно, можно, но до этого ещё так далеко!..

- Ты обязательно скоро вернёшься домой, в свой город, в то место, которому ты принадлежишь.

Я каким-то шестым чувством определил, что говорит она это не просто так, а от сердца, она искренне верит в хорошее. Я разглядывал покрывающееся мелкими блестящими точками небо. Звёзд пока было немного. Горстка там, горстка здесь.

- Налево от второй звезды и до самого утра…

- Верно, - улыбнулась Иман, заглянув мне в лицо.

- Я это вслух сказал?

- Иногда стирается грань между словами и мыслями. Главное, чтобы в тот момент, когда эта грань исчезнет, мысли были хорошими, как твои сейчас. В такие моменты нам кажется, что все фразы существуют только в наших головах, но именно тогда, в то короткое время, когда растворяется грань, они сами вылетают изо рта, как птицы с моей картины…

"10 зелёных бутылок". Глава 0.

Никогда не любил понедельники. Чаще всего именно на них приходится основная масса проблем, последствия которых разгребаешь всю остальную неделю. Добавьте к сему ещё и то, что после пары дней блаженного безделья так сложно заставить себя снова настроится на рабочий лад.

Я сидел у окна трамвая, неторопливо ползшего по узким извилистым улочкам города N. Прильнув лбом к стеклу, я глядел на разномастных прохожих, которые, кстати, выглядели немногим лучше меня. Такие же недовольные и заспанные. Мелькали открытые настежь окна, стены домов, жители которых пытались спастись от жары, атаковавшей городок несколько дней назад. Сейчас же улицы буквально плавились. Спасали только вентиляторы, река да лесное озеро.

В трамвае было душно. Стоит ли говорить, что, выйдя, наконец, из этой дребезжащей железной махины, я испытал, пусть и кратковременное, но облегчение?

На жаре спать хотелось ещё сильнее. Наверное, именно поэтому идущего мне навстречу человека я заметил с непростительным запозданием.

Он вышел откуда-то из-за угла, держа на вытянутых руках внушительную стопку книг, из-за которой виднелись лишь макушка и два огромных карих глаза.

- Бога ради, извините! – воскликнул я, растянувшись на асфальте среди рассыпанных томов – Не заметил!..

- Ничего страшного, ничего страшного, - скороговоркой произнёс парень, собирая книги.

Я хотел было пояснить, что просто задумался и толкнул его не специально, но тот уже скрылся в дверях книжного магазина.

В конторе уже несколько дней никто не работал, как следует. Изнывающие от жары сотрудники либо работали вполсилы, либо занимались своими личными делами, ограничивающимися тем, чтобы, развалившись на стульях, обмахиваться шляпами или газетами. Самые шустрые коллеги ещё с утра занимали места у вентиляторов и с головой зарывались в бумаги. Ну, хоть кто-то работает. Но мне прохлаждаться некогда. Поэтому я быстро взял какие-то, с порога вручённые мне, бумаги и умчался к себе на лодочную станцию.

У реки было немного прохладнее, чем на улицах, но работы сегодня, как и ожидалось, был непочатый край.  Одних клиентов на катере прокати, другим гидроцикл сдай с аренду, третьим насос нужен и так далее до бесконечности.

Грэг же, вместо того, чтобы помогать мне, что входило в его профессиональные обязанности, ухлёстывал за симпатичной спасательницей, сидящей на вышке и оглядывающей в бинокль вверенный ей участок побережья и водного пространства. Грэг пытался привлечь её внимание, воображая себя отважным рыцарем, её – прекрасной принцессой, заточённой в высокой и неприступной башне злым и страшным огнедышащим ящером – её шефом. Мой напарник даже попытался притвориться утопающим, но его затея потерпела фиаско. Объект его воздыханий оказался занят помощью какой-то малышке, ожегшей себе плечи солнечными лучами, а на выручку «утопающему» Грэгу бросился шкафоподобный Джеймс, от которого горе-любовник лишь досадливо отмахнулся. Думаю, мне удалось бы посмеяться над этой ситуацией, если бы я мог хоть на минуту отвлечься от работы. Нужно будет пожаловаться на Грэга начальству. Пусть в качестве дисциплинарного взыскания надувает детишкам спасательные круги и резиновых уточек. А что? Забавно будет. Я тут же представил себе напарника, сидящего на песке между двумя горками красноклювых игрушечных уток и старательно надувающего их. Так ему и надо, не будет товарищей бросать.

Домой я возвращался уже на закате и по пути зашел за писчей бумагой в тот самый книжный, рядом с которым утром столкнулся с незнакомцем в рваных джинсах и «хвостом» тёмных кудрей на затылке.

А вот и он сам. Сидит за прилавком, развязно уперев одну ногу в полку с карандашами, и читает какую-то толстую книгу, не обращая никакого внимания на покупателя.

- Извините, молодой человек, - обратился я к сидящему на высоком стуле продавцу.

- Можно просто Майк, - он сунул между страниц тома закладку и выжидающе посмотрел на меня – Чего изволите?

Я ткнул пальцем в полку с бумагой, Майк кивнул и протянул мне одну упаковку.

Замечу, что этого персонажа, назвавшегося Майком, я в нашем маленьком городке не видел. Его лицо было здесь новым.

- Вы приезжий? – вдруг решил спросить я.

Майк кивнул.

- Странно. Городок у нас крохотный, приезжие – редкость. Сюда даже отдыхать не приезжают, не то, чтобы жить.

Продавец пожал плечами, видимо, не был настроен на разговор. Продав мне бумагу, он снова погрузился в чтение.

На закате, когда солнце почти скрылось за горизонтом и отправилось освещать другую сторону планеты, на улицах зажигались фонари. Их золотая цепочка тянулась по дорогам через все улицы и переулки нашего небольшого городка. Нагретый солнцем за день асфальт отдавал накопленное тепло, подобно батарейке, поэтому сейчас было практически также душно, как и днём. Я шел и на ходу обмахивался шляпой в надежде хоть как-то спастись от горячего, плохо проникающего в лёгкие, воздуха. Поворот, поворот, ещё один. Через пару минут до моих ушей донеслась весёлая музыка, звучавшая из распахнутого чердачного окна в доме Эксла. Значит, вечеринка уже началась.

Возле дома стояло несколько припаркованных автомобилей разной степени потрёпанности и древности. Дверь дома была распахнута настежь, а возле неё, оперевшись на косяк, стоял сам хозяин и курил, иногда выпуская в воздух клубки сигаретного дыма.

- Иззи! – радостно подпрыгнул Эксл, едва завидев меня – Проходи, проходи! Все уже здесь.

Пожав руку старому другу, я прошел в дом и поднялся на чердак, где и проходило веселье. Надо сказать, что ежемесячные вечеринки на верхнем этаже дома Эксла, эдакого местного кутёжника, давно уже стали традицией всего квартала. Там всегда было весело и шумно. Но иногда, конечно, случались и курьёзы. Например, в позапрошлом месяце Крисси решил спеть, но запутался в проводе микрофона и буквально пропахал носом пол. Или же Шарли случайно высадил окно баскетбольным мячом.

Я вошел в помещение и осмотрелся.

Джон и Курт о чём-то оживлённо спорили на повышенных тонах. Крисси, как всегда, был обвешан какими-то девицами и ходил сияющий, как самовар. Шарли крутился возле магнитофона, что-то нажимая, подкручивая и переключая. Были здесь и ещё какие-то незнакомые люди, чьи имена мне не были известны.

- Привет! – непринужденно отсалютовал мне Майк.

- Вечер добрый! – улыбнулся я в ответ – Я Иззи.

- Очень приятно, - Майк протянул мне руку в знак приветствия.

Из разговора с Майком я выяснил, что тот недавно приехал в город с одной только потрёпанной гитарой за плечами и чемоданом в руке. Цель приезда мне так и не удалось узнать, Майк предпочитал обходить эту тему десятой дорогой. Но, впрочем, он оказался славным малым. Интересовался, как обстоят дела в городе, как было раньше и как предполагается в будущем. Спрашивал, где и что находится, так как сам ещё не очень освоился. Я охотно делился с новоиспечённым знакомым знаниями о своём городке, расписывая его достоинства, но предупреждая и о недостатках. Например, о том, что над небольшой, но бурной лесной речушкой проложен старый деревянный мост, на котором нужно вести себя осторожнее. Или о том, что мэр собирается уходить с поста и скоро будут проводиться выборы. Или о том, что на моей улице есть «патрульный» гусь. Эта странная птица, выбираясь со двора тётушки Энни, иногда принимается разгуливать по улице и клюёт всех, кто проходит мимо. Больно, кстати…

Гулянка затянулась за полночь, кто-то из гостей ушел раньше, кто-то приходил, кто-то уходил, кто-то забегал на несколько минут, перекидывался парой слов с Экслом и исчезал. Я подумал, что Майк, как новичок, будет скромненько сидеть на диване и озадаченно оглядывать всех присутствующих, но ошибся. Сначала молодой бродяга-музыкант стоял у музыкального центра, оперевшись на колонку, а потом прошел на середину комнаты, достал откуда-то свою гитару и с силой профессионального музыканта ударил по струнам. Музыкальный центр тут же выключили, теперь внимание всех приковал к себе новичок в цветастой безрукавке.

Майк играл мастерски и от души, улыбаясь гостям, собравшимся вокруг. «Решил произвести хорошее впечатление» - одобрительно подумал я – «Молодец».

Майк играл недолго, но так профессионально и с такой неподражаемой энергией, что уже через пару минут чердак взорвался аплодисментами.

***

На барной стойке паба лежало несколько фотографий. На большей их части был изображен размазанный сюрреализм, но на некоторых всё же можно было различить лицо Крисси. Этот «звездун» местного разлива давно был мишенью для Палароида, папарацци, которого никто никогда в лицо не видел.

Я меланхолично ковырял вилкой гнёздышко макарон на тарелке и слушал «Pink Floyd», что доносились из колонок, развешанных по всему помещению. В пабе «10 зелёных бутылок» вообще всегда играла разная неплохая музыка.

На улице стояла жара и домой идти не хотелось. Ведь для этого надо вылезти из увешанного кондиционерами паба и на несколько секунд задохнуться от духоты, царившей на улице. Всего несколько секунд, но как неприятно! Зачастую, именно из-за таких вот неприятных секунд или даже их долей, мы, не желая испытывать даже малейшего дискомфорта, теряем так много хороших возможностей. Иногда стоит пройти лишь через лёгкую завесу паутины, чтобы добраться до заветной двери. Но что-то меня опять понесло в философское русло.

Я слез с высокого стула у стойки и, расплатившись с официантом, зашагал к выходу.

Откуда-то донеслись слова из старой детской песенки «Под раскидистой яблоней». И действительно, посреди небольшой аллеи, на зелёной траве газона бегала кучка поющих детишек, в компании которых каким-то образом оказался и Майк. Надо же. Как быстро этот новенький стал здесь своим.

Музыкант пел вместе с детьми, иногда подхватывая то одного, то другого на руки, кружа и опуская обратно. Потом кто-то из детей достал из кармана длинную синюю ленту и завязал Майку глаза. Последний тут же подхватил идею и принялся ловить малышей, пользуясь лишь своим музыкальным и абсолютно точным слухом. Детишки, смеясь, разбегались в стороны, что-то кричали и беззлобно дразнились.

- Эй, я здесь!

- Попробуй поймать!

- А теперь здесь!

- Не поймаешь, не поймаешь!

***

На прошлой неделе мэр объявил, что уходит на покой. После этого заявления в городке поднялся некоторый ажиотаж. Тут же появилась тройка желающих занять место управляющего, но их трое, а кресло мэра одно. По этой причине были объявлены выборы нового главы города.

В течение недели кандидаты должны были на городском собрании в Доме Культуры представить свои проекты и избирательную программу. Всё как на большой политической «кухне».

И вот тут-то наш тихий городок буквально взорвался лозунгами, интригами, призывами и дебатами. Теперь в каждом доме по вечерам, вместо игры в «Монополию», домочадцы спорили о том, кто за кого будет голосовать на предстоящих выборах и почему. Словом, привычная жизнь города была нарушена.

Проекты же кандидатов, метящих в мэры, оказались один хуже другого. Джон предлагал построить концертный зал на восемь тысяч зрителей и гостиницу. Зачем такой огромный зал, ведь в городок у нас маленький и народу здесь столько нет. Для чего гостиница? В нашем городке практически не бывает туристов, а, если и бывают, то приезжают, в основном, к родственникам или друзьям.

Шарли, второй претендент, выдвинул предложение расширить тираж бездарной «желтой» газетёнки. По-хорошему, её нужно было бы вообще закрыть, но Джефф, владелец газеты, отказывался, аргументировав это тем, что местные журналисты и таинственный Палароид останутся без работы. Надо сказать, что газета, несмотря на плохую репутацию, расходилась, что называется, влёт. Жители города, скучающие и жадные до сплетен, любили опускать руки и умы в эти куски «желтого» дерьма.

Раньше по вечерам на улицах было почти тихо, но не сейчас. Теперь, идущие домой с работы люди, спорили, кричали друг на друга, желая доказать свою точку зрения оппоненту. К счастью, дело не заходило дальше повышенных тонов и швыряния друг в друга пёрышек зелёного лука.

- Какие же они смешные, правда, Иззи?

Я поднял голову. На балконе верхнего этажа одного из трёхэтажных домов, что находились в северной части городка, сидел, просунув ноги сквозь прутья ограды и свесив их вниз, Майк. В руках у него шелестели какие-то бумаги. Наверное, черновики.

- Привет, - я помахал ему рукой.

- Угу, вечер добрый. Я говорю, смешные они.

- Да. Есть немного.

- Насколько нелепы иногда бывают люди. Они словно рисуют карикатуры сами на себя. Создаётся ощущение, что они специально комично-уродливо изменяют свои черты. Насколько же они бывают смешны. Но про этом никто не хочет признавать, что он превратил себя в комок чёрного комизма и иронии. Мы же все такие важные! Делаем такой умный вид, даже если совершенно не понимаем, что происходит вокруг. Смешно.

Наверное, я такой же…

***

Кричащий заголовок первой страницы газеты пестрел на каждом углу и не читал эту статью только ленивый. На первой полосе красовалась фотография Курта, сидящего в пабе с какой-то чересчур вызывающе одетой девицей, лица которой было не разглядеть.

Сам же Курт, едва увидев свежий выпуск газеты, был просто вне себя от ярости и, потрясая кулаками, обещал восстановить справедливость и свое доброе имя. Кандидат в мэры тут же помчался в редакцию к Джеффу, но тот сказал, что за сделанные Палароидом фото он не отвечает.

- Где этот чёртов Палароид?! – побагровев, завопил Курт.

- Да кто ж его знает? Я его даже в лицо-то не знаю, - пожал плечами Джефф – Он у нас «тёмная лошадка». Пришел, оставил фото и ушел. Я с ним даже не встречался никогда.

В общем, Курт ушел ни с чем. Но репутация была подмочена основательно, и теперь следовало придумать способ, как её восстановить, или же, как навредить соперникам, чтобы пошатнуть их репутацию в глазах горожан. Надо сказать, что она и других кандидатов была не самой блестящей.

Например, Джон запустил в кабинет к Шарли лемура, который всё там перевернул вверх дном, порвал, испачкал и разбросал.

Шарли не остался в долгу и исписал весь автомобиль Джона похабными стишками.

- Интересно, чем закончится эта комедия? – спросил Майк, прохаживаясь туда-сюда по широкому кирпичному забору.

- Ты о выборах? – осведомилась высунувшаяся из окна второго этажа Иман.

Майк кивнул и уселся на кирпичи.

- Думаю, что ничем хорошим, - делилась размышлениями девушка – Нам не из кого выбирать, есть только три клоуна, которые строят из себя невесть каких важных «шишек», но на самом деле не представляют из себя ничего. Гостиница на восемь тысяч человек, - Иман презрительно фыркнула – Кому она нужна? У нас во всём городе населения меньше! Или эта газета. Ею только, извините, зад подтирать. А слышали, что предложил Курт? Обновить вывески на всех заведениях города и сделать мигающие номера на домах.

- Ну и что нам делать? Просто сидеть и ждать? – усмехнулся я – От того, что мы тут рассуждаем, толку особого не будет.

- Говорят, что кого-то из области пришлют, - пожала плечами Иман – Если мы сами не справимся.

***

Из распахнутого окна донёсся рёв старого «Хорлея», окончательно вырвав меня из полудрёмы. Я медленно, словно крот из норы, выбрался из-под покрывала и взглянул на часы. Восемь часов утра. Как же хорошо, что сегодня не нужно идти на работу. Я ещё некоторое время пролежал в постели, придумывая, как мне провести сегодняшний выходной, но от размышлений меня отвлёк резкий стук в дверь.

Нехотя поднявшись, я подошел к двери, отпер замки и распахнул её. На пороге стоял Майк с самым приветливым выражением лица. Сегодня музыкант, вопреки своему обыкновению не надел рваные джинсы и рубашку, а предстал перед моим взором в дурацкой майке с рекламой содовой и шортах, заляпанных краской. 

- Не разбудил? – деловито спросил он, переступив порог – Вижу, что нет. Слушай, Иззи, не в службу, а в дружбу, а?

- Вот тебе раз! Пришел в такую рань, разбудил меня и даже не поздоровался! Друг называется! – проворчал я, оглядываясь в поисках рубашки.

- А, да, привет! – опомнился Майк и по-дружески хлопнул меня по плечу, но немного не рассчитал силы, отчего моя физиономия на пару секунд перекосилась – Иззи, ты же мне друг?

Я осторожно кивнул, не зная толком, чего от него можно ожидать. За то время, что мы были знакомы, мне так и не удалось узнать его как человека. Мне не было известно, откуда он пришел и куда идёт. Вообще он был немножко странным. Наверное, музыканты все такие. Настоящие музыканты, а не такие, как Крисси, поющие без души, постоянно не попадающие в ноты и иногда пищащие так, что резало слух.  

- Иззи, помоги диван втащить, а? – Майк сделал умоляюще-весёлое лицо и посмотрел на меня.

- Что? – тут у меня буквально глаза полезли на лоб – Ты меня разбудил ни свет, ни заря только для того, чтобы я помог тебе поднять диван?

Майк потупился.

- Ладно, пошли! – выпалил я и направился к двери.

- Вот спасибо, чувак! – обрадовался Майк и поспешил за мной.

Диван, который каким-то образом поднять на чердак трёхэтажки, где жил Майк, стоял на лужайке перед домом. Следует отметить, что изначально этот предмет мебели, невесть где купленный Майком, напоминал старую, полинялую тахту, но деятельный и творчески мыслящий музыкант превратил в, можно даже сказать, эксклюзивную вещь.

- Уважаю, - присвистнул я, увидев, что сотворил со старой развалюхой Майк.

Все детали теперь были схвачены намертво, а обивка стала напоминать лоскутный плед из крупных кусков ткани, которым мамы укутывают на ночь своих детей.

Майк смущенно пожал плечами и обошел диван вокруг, прикидывая, с какой стороны за него взяться.

Диван оказался не таким тяжёлым, каким выглядел, поэтому и втащить его на чердак оказалось делом не таким уж сложным.

Майк жил в квартирке под скошенной в обе стороны крышей, большими венецианскими окнами и балконом. В дальнем углу комнаты стоял письменный стол, на котором громоздилась кипа бумаг и тетрадей. Также здесь красовался огромный, во всю стену стеллаж для книг.

- Когда-нибудь здесь будут стоять сотни томов, - произнёс Майк, оглядев конструкцию в целом и единственную занятую полку – Я не стал везти с собой все книги, их слишком много, взял только те, которые мне дороже остальных.

Я вопросительно взглянул на него.

- Например, вот, Хемингуэй. Или Экзюпери, Фредерик Твивз, Эдгар По, Кафка, Бёрджес…

За небольшой прихожей располагалась кухня. До крайности тесная. Здесь едва можно было развернуться. У одной стены громоздилась плита и холодильник, а у другой полки и шкафчики. Небольшой стол кое-как втиснулся в оставшееся пространство у окна, завешанного жалюзи.

Добавлю, что во всей квартире царил эдакий творческий беспорядок. То тут, то там можно было наткнуться на упаковки с новыми струнами для гитары, на разбросанные всюду черновики и карандаши. Впрочем, люди искусства, они все такие. Им гораздо комфортнее в лёгком хаосе, чем в строгой упорядоченности. Они сами представляют собой яркое пятно среди масс. Кого-то это раздражает, но людям творчества, наверное, всё равно, что о них думают другие. Они живут какой-то своей жизнью и не мыслят себе другой. Самое большое мучение для них – это невозможность творить. Наверное, если кто-то из людей творчества за какие-то свои грехи попадёт в Ад, то у него отберут самое дорогое – его вдохновение. В этом случае творец чувствует себя пустой жестяной банкой, в которой поселился ветер и песок. Я не могу в полной мере понять Майка, потому что мы разных полей ягоды. Я живу реальной жизнью, а он будто не от мира сего, будто он с Луны свалился. Все эти странные разговоры без предисловий и молчаливыми, только одному ему понятными выводами. Иногда это выводило меня из себя. Зачем спрашивать, если не собираешься выслушивать мнение собеседника? Но потом я привык к разным странностям бродяги-музыканта. Хорошим людям мелкие «заскоки» можно и простить. Такой уж он, что поделать?

***